Белый курган

Между тем Амархан заметила, что вернулся Дорджи Уланов. Хорошо бы Арслану завтра с ним повидаться и посоветоваться, как жить дальше. Это было прекрасное известие. Арслан накинулся с расспросами, но тетка сказала, что учитель на улицу не выходит. По слухам, он ранен, может, оттого и сидит дома, а может, избегает встречи с Иштеновым. И правда, лучше бы им не встречаться, этим людям.

Арслан долго не мог заснуть. Хюрюмчя смешно похрапывал рядом, Амархан притихла за печкой. Молодой месяц ярко освещал комнату. На беленой печке, на стенке отпечатывались косые тени оконных переплетов. На темном одеяле поблескивали ножницы, оберегая постель дяди Найты от злых духов. Арслан смотрел в потолок и думал, как страшно ему не повезло, какое тяжкое горе камнем легло на его сердце.

Наконец он уснул и увидел сон, знакомый ему еще с детства. Ему снились отец и мать. У них были прекрасные светлые лица, они ласкали его и играли с ним. Маленький Арслан всегда плакал, когда видел этот сон, причем плакал, еще не проснувшись, какой-то частью души сознавая, что это еще сон. И в эту ночь Амархан, вставшая по привычке, чтобы укрыть детей, увидела мокрый блеск на ресницах своего большого и возмужавшего племянника.

Сквозь сон Арслан услышал тихие голоса, мужской и женский.

— Я тихо, — еле слышно произнес низкий хрипловатый мужской голос. — Я только посмотрю на него и уйду.

— Ты разбудишь его, — возражала женщина. — А недоспавший человек — сердитый человек.

Ранние воробьи бодро чирикали за окном. У Арслана сильно стучало сердце. Женщина — это была его тетка, мужчина — видимо, его отец. Арслан еще не принял решения, что ему делать, когда осторожно скрипнула дверь.

Амархан рассказывала об отце, говорила, что это рослый, сильный человек с черными пышными усами. Воображение мальчика соединяло эти черты в облик чудо-богатыря из «Джангара». Конечно же, время вносило свои поправки в этот устный портрет, однако он в большей степени оставался неизменным. То, что мальчик услышал о своем отце вчера, никак не вязалось с привычным представлением о нем. Прекрасный облик отца, созданный тоскующим сыновним чувством, и рассказ тетки о полицае Боваджине жили в сознании мальчика рядом, хотя как будто бы должны были исключать друг друга. Привести их к общему единому образу могла, видимо, лишь личная встреча.

Человек, осторожно перешагнувший порог, мало походил на того, о ком так часто думал и мечтал Арслан. Он был старым и некрасивым. На его голове была надета старая солдатская пилотка, глубоко натянутая на уши, выцветшая гимнастерка со следами недавно споротых петлиц, белая широкая грязная нарукавная повязка с черной надписью, которую невозможно было прочесть, брезентовый пояс, мешковатые галифе, серозеленые обмотки и запыленные стоптанные ботинки. Лицо его было все изрыто морщинами, а усы густо покрыты сединой.

Радостно улыбаясь, Боваджин неуверенным жестом поставил винтовку за печку, тяжело шагнул и протянул руки:

— Ну, мендэ, сынок!

Арслан лихорадочно натягивал брюки. Потом схватил со стула рубашку. Амархан в страшной тревоге смотрела из полуоткрытых дверей.

— Какой ты стал большой, — говорил Боваджин, стоя с протянутыми руками. — Ростом ты меня уже догнал. А умом, наверное, перегнал. Сколько раз ты снился нам с мамой!..

Он сделал нетерпеливое движение, чтобы приблизиться к сыну. Арслан отскочил, как испуганный молодой сайгак, и между ними оказалась табуретка. Амархан сдавленно охнула. Лицо Боваджина побагровело, а уши побелели. Он беспомощно опустил руки.

— Ты что, сынок? Не хочешь здороваться со мной?..

Не спуская глаз с Арслана, он нагнулся, чтобы отставить в сторону табурет. Но мальчик бросился за печку и выскочил с другой стороны с винтовкой в руках. Вскрикнув, Амархан попятилась к стене.

— Ой, люди, люди! Сын отца убивает!

— Мама! — вскочил перепуганный Хюрюмчя.

Пытаясь освободиться от крепких мужских объятий, Арслан с горящими глазами рвал затвор. Боваджин поставил табурет.

— Не мешай ему, сестра, — сказал он устало. — Пусть стреляет. Ты забыл снять затвор с предохранителя, сынок.

Вдруг лицо его покрылось красными пятнами и крупными каплями пота, колени подогнулись, и он как подкошенный упал. Задетый табурет с громким стуком ударился об пол.

Оттолкнув Арслана, Амархан кинулась к брату. Громко причитая, она с трудом перевернула его на бок. Открытые глаза Боваджина были как стеклянные, и из них ручьями текли слезы.

— Давай скорее перец и соль! — крикнула Амархан племяннику. — Брось ружье, он и так сам ранил себя в самое сердце. Ой, горе, люди, ой, горе! Давай быстрее перец, я тебе говорю!

Арслан с растерянным лицом неловко прислонил к стене винтовку, и она заскользила, цепляясь за побеленную поверхность. Он успел подхватить ее и сразу же поставил прямо.

— Что ты возишься? — крикнула Амархан. — Ты, видать, и правда хочешь, чтобы отец твой отдал богу душу! В это же никто не поверит. Сын поднял руку на отца! Отец только о сыне и думал, а он на него — с винтовкой!

Арслан помогал тетке спасти от смерти человека, которого только что хотел убить. Боваджин был без сознания, но слезы все текли и текли у него из глаз.

Амархан ловко вдула в ноздри Боваджина щепотку черного перца. Он сморщился, судорожно открыл рот, чтобы схватить глоток воздуха. Постепенно серый пепельный налет, цвет смерти, сходил с его лица. Боваджин со стоном закрыл и открыл глаза. Взгляд его сделался живым и осмысленным.

— Слава бурханам, ожил! — обрадовалась Амархан. — Ну-ка давайте положим его на кровать.

Втроем они с трудом подняли Боваджина, он пытался помочь им, но руки и ноги пока еще плохо слушались его.

Странно было Арслану смотреть на этого человека. Он не находил в нем ничего общего с тем образом, который сложился в его сознании, и с нескрываемым отвращением смотрел на гимнастерку со споротыми петлицами и повязку с черной надписью «Полицай». Но его поражала та усталая покорность, с какой Боваджин разговаривал со своей сестрой. Это совсем не походило на повадки полицая. Но мальчику было не до размышлений, да он и не способен был сейчас на это. И все-таки возмущение и гнев постепенно отступали, сменяясь странным, каким-то незнакомым чувством, которого он еще не испытывал. Ему было явно не по себе и больше всего хотелось уйти отсюда.

— Можно я пойду к Дорджи Саранговичу? — проговорил он, невольно понижая голос. Отец молча смотрел на него, и юноша смущенно опустил глаза.