Страница 20 из 51
Булгун засуетилась у печки. Она отставила кастрюлю с мясом и на ее место водрузила большой черный чугун. Хамжал, пришедший в себя после появления Андрея Федоровича, принес из сеней воды. Привстав на носки и покраснев от усилия, он налил полный чугун и даже немного пролил мимо. Плита яростно зашипела, и брызги мгновенно свернулись в кипящие темные шарики, которые приплясывали и таяли на глазах. Через несколько мгновений плита была совершенно суха.
Булгун накрыла чугун дощечкой и положила в печку несколько кизяков, затем бегом выскочила в сени, видимо, помыть руки. Вернувшись, достала большое деревянное блюдо — тэвеш и выложила на него кусок благоухающего мяса. Из кастрюльки поменьше стала вынимать нарезанное плоскими квадратиками и ромбиками тесто и обкладывать им мясо.
Андрей Федорович, отхлебывая чай из пиалы, спросил:
— Вы получили мое письмо, Булгун? Я писал, что встретил Натыра в Сталинграде.
— Получила, получила, Андра. Ой, расскажи, какой он, что говорил? Так мало получаем писем, совсем мало.
Волжский видел Натыра год назад. Но случилось это после того, как Натыр ушел из дома. Но бедная женщина слушала Волжского так, словно он встретил ее мужа вчера. Андрей Федорович, не скупясь на подробности, рассказывал, каким здоровым и веселым он нашел Натыра, и Булгун улыбалась и кивала в такт каждому его слову. При этом ее руки не знали ни минуты покоя.
Волжский закончил свой рассказ, а разрумянившаяся от хлопот возле печки Булгун еще улыбалась. Вдруг вилка, которой она доставала тесто, громко стукнула по столу. Булгун торопливо закрыла лицо платком.
— А Костя наш… Костя… Костя…
Она раскачивалась из стороны в сторону и негромко причитала, стараясь сдержать свое горе, но оно пересиливало и выплескивалось наружу.
Андрей Федорович торопливо поднялся и осторожно обнял ее за плечи.
— Ну-ну, ну-ну, — говорил он, осторожно гладя ее по голове. — Не надо так убиваться. Кончится война, вернутся Натыр и Лиджи. Все наладится…
— А Костя? — Она подняла лицо. Слезы, застрявшие в морщинах, блестели при свете горящей свечи. — А Костя? — повторила она с какой-то упрямой надеждой, словно не хотела смириться с похоронкой.
Но Волжский, этот сильный и мудрый человек, который был для нее старшим братом мужа, мог далеко не все. Болха тоже плакала, ребята стояли, судорожно давясь слезами. Вдруг снова послышалось яростное шипение плиты. Булгун отпрянула от Волжского. Дощечка на чугуне приподнялась — наружу выбивалось белое облако пара, тусклая матовая поверхность чугуна блестела, словно покрытая лаком, от выбежавшей через край воды.
Булгун сдернула дощечку. Пар столбом ударил в потолок. Быстро вытерев платком лицо, Булгун взяла рогач. Арслан хотел перехватить его у нее, но она не позволила это сделать.
— Не надо, сынок, обваришься. Принеси-ка лучше холодной воды и таз. — Немного откинувшись назад, Булгун приподняла рогачом чугун и ловко переставила его на край плиты. И тут же скомандовала: — Снимай, Андра, ремень с пистулом-мистулом да снимай рубашку.
Толкаясь и мешая друг другу, ребята поставили на табурет таз, начерпали кружкой горячей воды, а затем разбавили холодной. Андрей Федорович расстегнул пояс и повесил его на спинку кровати. Морщась от боли, стянул через голову гимнастерку, закатал рукава белой нательной рубахи и взял мыло.
— Мы проскочили почти до самой Элисты, — рассказывал он, тщательно намыливая руки. — А там уже немцы. И в Яшкуле тоже, судя по стрельбе. Ну, нашли мы наших, направили куда следует. Возвращаемся. Совсем уж близко догоняют нас четыре самолета. А за нами по дороге — дымовая завеса. Мы задним ходом шмыг в это облако пыли. Они нас и потеряли, и — вслепую — по облаку. Сначала кинули бомбы, штук пять каждый, а потом прочесали из пулеметов. Ну, с бомбами они зря старались, в пустоту все это ушло. А из пулеметов не промазали. Улетели они, а мы с Васей давай оказывать друг другу первую помощь.
За окном послышался гул мотора. Сначала несильный, потом звякнуло стекло. Волжский тревожно повернулся на этот звук.
— Что-то рановато пришли наши трактора. Арслан, ты передал бригадиру записку?
— Передал, Андрей Федорович. Он при мне прочитал и сказал, что раньше вечера не тронутся.
— Выходит, сказал — и тут же тронулись… да, совсем забыл! — Андрей Федорович разогнулся над тазом. — Булгун, я же привез фотокарточку. Нашу с Натыром — помнишь, я писал?.. Арслан, достань из нагрудного кармана партбилет, там фото.
Юноша шагнул к кровати, на спинке которой висела гимнастерка. К прерывистому шуму дизелей и гусеничных траков, доносившемуся из степи в хотон, добавился ровный гул автомобильных моторов. Где-то совсем рядом громко газанул тяжелый двухцилиндровый мотоцикл. Во дворе раздался тревожный собачий лай, тут же оборванный короткой автоматной очередью. С грохотом отлетела входная дверь, и два солдата в чужой незнакомой форме, тяжело топая, вломились в комнату.
— Руки вверх! Всем стоять! — гаркнул первый солдат. Второй, держа автомат наперевес, подстраховывал его, как это было предписано уставом и как он это делал уже много-много раз.
Мужчина. Два сопляка, один в красноармейской форме. Девчонка. Старуха. На спинке кровати пояс с кобурой.
Первый солдат отработанным жестом подтолкнул автоматом мужчину лицом к стене, а затем и парня в штатском. Вынул из кобуры пистолет и опустил в распахнутый ниже ремня карман кителя.
— Ты больше никакой тут пушки не видишь? — спросил он, оглядывая второго солдата.
— Нет, — ответил тот, не отходя от двери. — Пощупай-ка их.
Мужчина с забинтованной головой был в сапогах и галифе, под белую нательную рубаху медленно стекала вода с мокрого лица и шеи.
— Комиссар?
Первый солдат похлопал рукою по галифе мужчины, вывернул карманы. Ни оружия, ни документов не было.
— Ти есть комиссар?
Второй солдат сказал, прижимаясь к косяку двери:
— Болван, у него же на морде все написано.
Первый солдат ударил мужчину в подбородок. Глухо стукнулась о стену забинтованная голова.
— Внимание, Курт!
Первый солдат отскочил в сторону. Парень в штатском решился вмешаться в разговор:
— Эр ист майн лерер![39]
— Смотри-ка, — оскалился второй солдат, — этот татарин говорит по-немецки. Дай ему как следует!
— Он не татарин, — ответил первый. — Он калмык.
— Все равно дай.