Белый курган

— Я знаю, что ты скажешь, — остановил его Волжский. — Ты хочешь расквитаться за Басанга. Но если ты просто подберешь винтовку и выстрелишь в первого попавшегося фашиста, то еще неизвестно, убьешь ты его или нет. А вот второй тебя точно убьет. И хотя поступок твой будет храбрым, но очень мало полезным. Догоняй ребят, Арслан. Я их видел. И они мне все рассказали. Я не знал только о похоронке. А видимо, в этом-то все и дело. Не похоже на тебя, чтобы ты принял такое безрассудное решение, и я, признаться, удивился и огорчился, когда ребята мне рассказали об этом. Но сейчас мне все ясно. Догоняй своих, и уходите за Волгу. Кстати, Хамжал жалеет, что обидел тебя. Он, в общем-то, неплохой парень, только излишне самолюбивый и горячий. Ну, время покажет, кто из вас на что способен. Вы сейчас все проходите проверку на прочность.

Андрей Федорович взял с заднего сиденья потертую командирскую сумку. Достал блокнот, почтовый конверт и карандаш.

— У меня к тебе дело, — сказал он, раскрывая блокнот. — Проедешь с полчаса по дороге, увидишь в ложбине десять тракторов. Передай записку бригадиру. Пусть они до вечера там стоят. А как стемнеет — пусть двигаются на хотон Шаралджан. — Волжский набросал несколько строк, вырвал листок, сунул в конверт и протянул Арслану. — До места километров двадцать пять. Догонишь ребят — а они сейчас на полпути к Шаралджану, — заедете в хотон. Первый деревянный дом справа — Натыра Гаряева. Зайдете, скажете хозяйке, что от меня. Вам нужно поесть, отдохнуть. Я тоже заеду. Если успею до ночи, значит, дальше поедем вместе. Не успею — догоню вас еще до Волги. Теперь я с вас глаз не спущу! — пригрозил Андрей Федорович.

Он убрал блокнот и карандаш, застегнул ремешок сумки и положил ее на заднее сиденье. Затем повернулся, пригладил волосы и надел картуз.

— Ну, до встречи? — Волжский улыбнулся, прищуривая глаза. Пожал Арслану руку. — Поехали, Вася!

Шофер, калмык средних лет, сразу поднял голову, словно и не спал вовсе. Но глаза у него были красные и припухшие, как после тяжелой бессонницы.

Диковинной раскраски машина, медленно переваливаясь с боку на бок, покатила по дороге. Пока она ехала по целине, у нее из-под колес выбивался легкий дымок пыли. Но едва она съехала на дорогу, как за ней потянулся следом густой пыльный хвост. Машина скоро скрылась из виду, шум мотора затих, а пыль все еще стояла, медленно оседая над дорогой. И у Арслана тревожно сжалось сердце, когда он подумал, как заметна будет эта пыль сверху, с самолета.

Арслан посмотрел на красную печатную марку на конверте — женщина-работница в косынке ответила ему дружеским взглядом. Он отстегнул пуговку на нагрудном кармане — и конверт лег рядом с похоронкой. Все же после разговора с Андреем Федоровичем эта страшная бумага стала как будто бы немного полегче.

Арслан закинул повод на шею дончаку и, ступив в стремя, сказал:

— Андрей Федорович говорил чабану про воду. Там мы с тобой и напьемся. Понял? Ну и давай, раз понял.

Давно не собиралось в доме Натыра Гаряева столько гостей. Трое сидели пили чай. Четвертый, самый дорогой гость, передал, что скоро подъедет. У хозяйки, Булгун Гаряевой, был праздник.

Их старшего сына еще в тридцать пятом году взяли в армию. Отслужив срочную службу, он поступил в школу командиров. Войну встретил кадровым офицером, капитаном. Младший сын ушел на фронт через три дня после начала войны. В мае этого года Булгун получила извещение, что он умер в госпитале. Сам глава семейства, Натыр, в девятнадцатом — двадцать первом годах служил с Волжским в Калмыцком революционном полку. Потом был на партийной работе, а перед войной его избрали председателем Шаралджанского колхоза. На фронт он ушел добровольно. Они со старшим сыном воевали второй год, и пока пули их миновали. С Натыром Волжский встретился в Сталинграде прошлым летом, о чем написал Вулгун. Они сфотографировались вместе на память, но карточки еще были не готовы, и Волжский обещал прислать их после или даже привезти. До войны он навещал однополчанина каждый год.

Булгун варила мясо и очень волновалась, что не управится к сроку.

— А когда придет Андра? — в который уже раз спрашивала она.

Арслан снова пересказал ей все то, что слышал от Волжского.

— Говорил, приедет вечером, а сам не едет. Стемнело уже, — тревожилась Булгун. — Уж не попала ли в него бомба-момба? Ой дярке, сохрани и помилуй!..

Арслан, Хамжал и Болха в ожидании мяса пили чай с борциками. Они почти не разговаривали: стеснялись Булгун и были еще под впечатлением увиденного на страшной дороге. Все это угнетало их. Особенно подавлен был Хамжал. Они с Болхой успели довольно далеко уехать, и Арслан догнал их уже перед самым Хотоном. Ему повезло: он только видел последствия вчерашнего налета, сегодня немецкие самолеты здесь не появлялись. А Хамжал и Болха попали накануне под бомбежку. И когда Арслан догнал их и спешился, они кинулись к нему со своей повозки. Болха плакала, уткнувшись ему в грудь, а Хамжал стоял бледный с нервно дрожащими губами…

Накаленный добела августовский день за окном угасал. Вдруг тревожно взбрехнул и завизжал, ласкаясь к своему хозяину, пес. Мужской голос приветливо сказал что-то собаке.

— Андра! — сорвалась с места худощавая и очень подвижная для своих пятидесяти лет Булгун.

Без стука, по калмыцкому обычаю, шагнул через порог Андрей Федорович. Сразу бросилась в глаза белая повязка, косо выглядывающая из-под картуза.

— Мендэ, — улыбнулся Волжский, остановившись у двери и снимая головной убор. — А как мясо-то пахнет!..

Арслан вскочил, выхватил из-под себя табуретку, кинулся с ней к Андрею Федоровичу: ему показалось, что тот сейчас упадет. Волжский тяжело опустился на табуретку.

— Спасибо. Ну что вы, что вы, Булгун! — ласково остановил он плачущую хозяйку. — Ничего страшного. Так, поцарапало. Вот шофера моего ранило тяжело.

— А где же он? — спросила Булгун, вытирая слезы платком, который висел у нее слева у пояса.

— Тут недалеко у него сестра живет. Его к ней повезли. — Волжский перевел дух. — Болха, налей мне, пожалуйста, чаю, горит все внутри. Нельзя согреть воды, Булгун? Надо бы мне эту царапину обмыть да и вообще умыться. Пылищи на мне — хоть соскребай ножом.