Страница 18 из 51
У Арслана уже сутки как не было во рту ни крошки. Но оттого, что он так долго не пил, не ощущал голода. При слове же «ця»[37] он точно отхлебнул из пиалы горячего, пахучего, крепкого, солоноватого, густого и жирного от сливок калмыцкого чая, какой умела заваривать только Амархан. Арслан торопливо достал из кармана сложенную вдвое лепешку и сразу же остро ощутил вкус печеного пресного теста, его невыветрившийся хлебный запах!..
Жуя, он сел в седло и тронул дончака, сворачивая к дороге. Огромное красное солнце вылезло из-за горизонта в той стороне, куда убегала дорога. Навстречу ему неспешно пылила отара, за которой шагом ехал конный чабан. Позади же не видно было ни души. Как будто бы вокруг все вымерло. Враждебностью дохнула на Арслана опустевшая, словно чужая, степь. И он решил держаться за этой отарой.
Но он еще не успел догнать чабана, как впереди послышался шум автомобиля. Открытая легковая машина съехала на обочину, чтобы разминуться с отарой, и, подпрыгивая, покатила по целине. Чабан свернул с дороги ей навстречу. Машина притормозила, рядом с шофером встал человек в зеленом картузе.
Подъезжая, Арслан прежде всего обратил внимание на машину. Это был «пикап» со спущенным, собранным сзади в гармошку брезентовым верхом. Легковушка была в грязно-зеленых пятнах и разводах. «Маскировка», — догадался Арслан.
— Мендэ, — поздоровался он.
Чабан с виноватым видом ответил: «Мендэвтэ».
Человек в зеленом суконном картузе, в гимнастерке, стянутой поясом с пистолетной кобурой, в галифе и парусиновых сапогах, глянул мельком и удивительно знакомым голосом произнес по-русски:
— Здравствуй, Арслан!
Тут только Арслан узнал Андрея Федоровича Волжского. Он страшно обрадовался и удивился. Что может делать здесь их бывший директор в этот час?..
А Волжский поздоровался с ним так, вроде бы встретил его на перемене в школьном коридоре. Сразу же повернувшись к чабану, он словно возобновил только что прерванный разговор.
— Если не хочешь, чтобы немцы сделали из твоей отары дотур[38], гони со всех ног, — говорил Андрей Федорович обычным, слегка приглушенным голосом. — Километрах в трех отсюда, по левую руку, будет низина. Забирайся туда с отарой и дотемна не высовывай носа. Там, кстати, и вода есть, напоишь овец. Понял?
— Все понял, товарищ секретарь, — четко отвечал чабан.
— Ну и давай, раз все понял.
Чабан круто развернул коня, ударил его плетью и поскакал за отарой. Волжский устало опустился на сиденье и снял картуз — на лбу открылась красная полоска. Выше полоски лоб был белый, а само лицо зачернили загар и пыль, которая забилась в уголки глаз и покрыла крылья носа. Крупное круглое лицо Андрея Федоровича сделалось жестче. И глаза внимательно осматривали все кругом.
Зябкий рассветный ветерок приподнимал с затылка слежавшиеся под картузом густые светлые волосы Волжского. Он пригладил их большой загорелой рукой.
— Так, — сказал Андрей Федорович, и Арслан услышал в знакомом голосе тревогу. — Куда направляемся?..
Юноша стоял, держась рукой за холодный железный борт кабины. В другой руке у него был повод. Дончак пофыркивал сзади. Умные внимательные глаза учителя вопросительно смотрели на бывшего ученика. Он привык к этим взглядам, как ребенок привыкает к взгляду отца. И тяжесть, что лежала на душе Арслана, словно растаяла. Торопясь и сбиваясь, чувствуя, что ему становится легче, Арслан рассказал Андрею Федоровичу о событиях последних дней, начиная с того момента, когда Цаган Яманова дала ему похоронку.
Волжский слушал не перебивая. Дважды взгляд его отрывался от лица Арслана, чтобы окинуть небо на западе, и когда он возвращался, в нем не было ни беспокойства, ни суеты.
— Значит, погиб Басанг, — проговорил Андрей Федорович, когда Арслан замолчал. — И Пюрвя Кикеев погиб, помнишь его? Он шел на класс старше Басанга. Наш главный юннат. Вечно у него в портфеле кто-нибудь возился — не ежик, так суслик или перепелка. Сгорел Пюрвя в танке. Бадма Эрдниев погиб. Драчун был большой. Раз с кем-то сцепился, запустил книгами, в противника не попал, а окно выбил. Я не знал, кто разбил окно. Он сам пришел ко мне, говорит: «Вы не беспокойтесь насчет стекла, я вставлю». И правда, новую раму сделал, застеклил. Драчун, а руки золотые… Подорвался на мине. Еще живой был, но до госпиталя не довезли. — Андрей Федорович накрыл ладонью руку Арслана. — Они нам еще ответят за всех наших ребят. Головами своими ответят… Ты видел там, — Волжский показал головой в сторону опустевшей степи, — воронки на дороге, а кругом лошади побитые, повозки? Это цыгане ехали, целый табор откуда-то с Дона. Так они их накрыли бомбами, а потом, когда те кинулись врассыпную, — из пулеметов. Идет на бреющем и поливает — людей, лошадей, всех подряд. Цыгане многодетные, ты же знаешь… — Андрей Федорович замолчал, щадя ранимую душу Арслана. У него самого, когда он вспоминал подробности налета, лицо сделалось еще более суровым. — Вот какое дело — война. Очень страшное. И если ты хочешь участвовать в ней, ты должен отнестись к этому очень серьезно…
Шофер, лежа головой на руле, шумно вздохнул во сне. Волжский оглянулся.
— Вымотался мужик… После этих налетов обком распорядился полностью прекратить движение днем и двигаться только ночью. А ночью — толчея, неразбериха. Потерялись у нас два колхоза. Видать, сбились с дороги. Вот носимся по степи, ищем. Остальных к утру попрятали. Кого куда. Скот — в балки, людей — в хотоны. А этих нужно найти…
— А сами вы не попадете под бомбы? — спросил Арслан.
Андрей Федорович усмехнулся:
— Думаю, что нет. Видишь, как машину размалевали. Лягушка не лягушка, ящерица не ящерица. Мне за это художество ответ держать перед директором МТС. Его это техника. — Лицо Волжского, согретое легкой усмешкой, опять посерьезнело. — Так вот, насчет участия в войне. Участвовать нужно обязательно. Но — умно и по-деловому. Никакой самодеятельности. За «кулацкого сынка» Хамжалу, может, и стоило дать по шее, хотя сейчас не время сводить счеты друг с другом. А вот относительно того, что вам делать, то тут, видимо, Хамжал прав. Уходить. Только уходить.
— Андрей Федорович!..