Его личное безумие

Глава 18. Покаяние?

Ночь для Вивьен превратилась в бесконечный, изматывающий марафон лихорадочных мыслей. Она так и не сомкнула глаз, до самого рассвета меряя шагами тесную гостиную, которая все еще хранила в себе едва уловимые запахи двух мужчин. Терпкий, властный и пугающий аромат Дамиана и знакомый до боли, почти родной запах парфюма Калеба.

В той стройной картине мира, которую она так бережно и старательно выстраивала последние пять лет, теперь зияли огромные, рваные дыры, сквозь которые дул холодный ветер неопределенности. Каждое новое слово, каждое вчерашнее признание действовало на ее сознание как едкая кислота, окончательно разъедающая остатки ее хрупкого спокойствия.

Она чувствовала себя слепцом, которому внезапно и насильно вернули зрение в самом эпицентре бушующего пожара. Свет нещадно слепил глаза, а огонь подбирался все ближе к самому сердцу.

Утро не принесло ей долгожданного облегчения. Оно встретило ее тяжелым небом и внезапной, яростной грозой, что была редкостью для этого времени года. Раскаты грома заставляли старые стекла в тонких рамах мелко и противно дрожать, и каждый раз Вивьен невольно вздрагивала всем телом, словно от сильного физического удара.

Дождь сплошной стеной лупил по подоконнику, отчаянно смывая дорожную пыль с серых улиц, но он был совершенно не в силах смыть ту липкую, густую тревогу, что окончательно поселилась в ее груди. Она сидела на маленькой кухне, зябко обхватив свои плечи руками, и часами смотрела, как капли воды стекают по холодному стеклу, рисуя причудливые, ломаные линии, похожие на карту ее собственной разрушенной жизни.

Ближе к обеду, когда гроза немного утихла, сменившись унылой и серой изморосью, в ее дверь снова раздался негромкий, но отчетливый стук. Вивьен мгновенно замерла на месте, затаив дыхание. Все ее тело инстинктивно напряглось, ожидая нового болезненного столкновения. Она медленно, словно через силу, подошла к двери и осторожно взглянула в глазок.

На пороге стоял Калеб. Он выглядел по-настоящему жалко и разбито. Насквозь промокшая куртка висела на нем тяжелым грузом, потемневшие от воды волосы неряшливо прилипли ко лбу, а на бледном лице застыла печать глубочайшего, искреннего раскаяния и грызущей вины. В нем больше не было и следа той вчерашней ярости или фанатичного блеска в глазах, осталась только тихая, изматывающая покорность своей участи.

Вивьен положила дрожащую ладонь на холодный замок, твердо намереваясь просто повернуть защелку и уйти вглубь квартиры, не обронив ни единого слова. Она физически не хотела его видеть, не хотела слушать его запоздалые оправдания или новые сказки. Но Калеб, словно кожей почувствовав ее намерение, заговорил первым, и его голос, приглушенный толстой дверью, звучал непривычно надтреснуто и слабо.

— Вив.. Пожалуйста, не уходи. Я не прошу у тебя прощения и больше не ищу никаких оправданий своим поступкам. Я прекрасно осознаю, что вчера перешел все мыслимые границы дозволенного. Но прежде, чем ты окончательно и бесповоротно вычеркнешь меня из своей жизни, прежде чем сделаешь свой судьбоносный выбор.. Ты просто обязана узнать ту часть правды, которую я так долго недоговаривал. Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты наконец владела всеми фактами, прежде чем окончательно погубишь себя в объятиях этого человека.

Вивьен прикрыла глаза, до боли закусив губу и борясь с диким желанием закричать на весь дом. В ее воспаленной голове билась только одна мучительная мысль, сколько еще слоев у этой бесконечной лжи? Наконец, она прерывисто вздохнула и резким движением повернула ключ в замке.

— У тебя есть ровно пятнадцать минут, Калеб, — произнесла она холодным, абсолютно безжизненным тоном, отступая в сторону и давая ему пройти внутрь. — Ни одной лишней секундой больше. Мое терпение закончилось еще вчера.

Он молча вошел, оставляя на старом линолеуме грязные мокрые следы. Они прошли на кухню в полном, гнетущем молчании, которое, казалось, можно было резать ножом. Вивьен, повинуясь старой многолетней привычке, механически поставила чайник на плиту и достала две простые кружки. Но садиться напротив него она принципиально не стала. Она осталась стоять у самого окна, спиной к нему, глядя на пустую дождливую улицу и давая ему ясно понять, что этот шанс вовсе не начало примирения, а лишь сухая дань благодарности за те пять лет, что он был рядом в самые темные моменты.

Калеб тяжело опустил голову, долго и пристально рассматривая свои сцепленные в замок пальцы, прежде чем начать свой рассказ.

— Когда Дамиана забрали той ночью, пять лет назад.. - начал он тихо, почти шепотом. — Был очень долгий и жесткий допрос. Я тогда внимательно следил за этим делом через все доступные мне каналы. И знаешь, что самое странное? Он не промолвил ни единого слова в свою защиту. Ни одного оправдания, ни единого объяснения того, что он там делал и почему его руки были по локоть в чужой крови. Его полное молчание следствие приняло за однозначное согласие с обвинением в зверском нападении. Он сам, понимаешь, сам не стал бороться за свою свободу.

Он сделал мучительную паузу, словно собираясь с последними силами для самой тяжелой и страшной части своего признания.

— Через два года его перевели в тюрьму самого строгого режима, о которой не пишут в газетах. Это каменная крепость-остров посреди открытого холодного моря, в пяти километрах от ближайшего берега. Там содержали только самых опасных.. монстров. Зимой, три года назад, в том крыле, где находились камеры для жаждущих, случился страшный, неконтролируемый пожар. Система безопасности просто дала сбой, и огненная ловушка заблокировала все выходы. Многие тогда сгорели заживо прямо в своих камерах, не имея шанса на спасение. Те немногие, кому удалось вырваться из огня, попытались испытать удачу в ледяной воде. Но доплыть до твердого берега в такой мороз почти нереально даже для их измененной, сверхчеловеческой биологии. Береговая охрана работала без перерыва сутки напролет. Часть беглецов отловили прямо в воде, часть нашли позже утопленными. Но ни один рапорт не подтвердил, что кто-то достиг берега живым.

Калеб наконец поднял на нее свои глаза, полные вымученной, почти больной искренности.