Месть

Магнитное поле Солнца, искаженное различием вращений в слоях звезды, может запутаться. И, время от времени прорываясь через поверхность, часто эти хитросплетения могли, по выражению физиков, упроститься: поля сразу теряли свою запутанную сложность и в процессе высвобождали массу энергии. Мощные взрывы выталкивали с поверхности сгустки вещества под градом высокоэнергетического излучения. И при выбросе корональной массы может быть выброшен огромный узел самого магнитного поля, унося с собой массу плазмы размером с гору, вылетающую со скоростью миллион километров в час. Это было то, что Пул наблюдал сейчас. Хрупкая, но восстанавливающаяся технологическая система Земли цивилизация веками была устойчива к таким штормам, но солнечная погода оставалась опасной для всего человечества, отправляющегося в космос.

— Но не сегодня, — пробормотал Пул. Не сегодня. Они спускались, как заметил Митч, в относительное затишье.

Их сфера неуклонно падала, увлекая с собой электрически-голубой портал — Пул представил себе невидимый туннель червоточины, простирающийся позади них — им потребовалось целых четыре часа, чтобы пройти через корону и более плотный и яркий слой, называемый хромосферой, толщина которого была такой же, как диаметр Земли — простая деталь в этом огромном ландшафте — и, наконец, приблизиться к самой фотосфере.

Поверхности света. Митч Гибсон провел их через последние проверки перед входом. — Пейн, Анаксагор. Как дела с нейтринным сканером?

Никола проверила его. — Номинально…

Пул повернул голову, осторожно, но с интересом, чтобы увидеть соответствующий дисплей: первое изображение внутренней части Солнца крупным планом.

Он знал, что при слиянии водорода в гелий в ядре Солнца высвобождался поток гамма-фотонов — сгустков энергии, которые должны были пробить себе путь через внутренние слои Солнца, поглощаясь и переизлучаясь снова и снова и выходя на поверхность. Плотность в этой переполненной глубине была такова, что этот процесс представлял собой случайное блуждание "старт-стоп", и могли потребоваться сотни тысяч лет, чтобы энергия, переносимая из ядра одним фотоном, достигла поверхности, а затем беспрепятственно проплыла через космос, чтобы осветить такую цель, как планета Земля. Однако для нейтрино, другого продукта термоядерных процессов — призрачных частиц, для которых даже самая плотная материя была гораздо прозрачнее, чем воздух для солнечного света на Земле — выход из Солнца занимал всего несколько секунд после их образования в ядре. Итак, нейтрино предложили способ заглянуть внутрь.

Когда-то, как узнал Пул, поклонник архаичных технологий, для обнаружения даже малой доли этих нейтрино требовались огромные, неуклюжие, тяжелые по массе "телескопы": например, огромные резервуары с жидкостью, застрявшие в шахтных стволах на Земле. Теперь нейтринные сканеры, с результатами которых знакомилась Никола, были меньше кулака Пула.

И данные, которые они выдавали, интерпретировались на консолях как призрачное изображение, как если бы Солнце стало прозрачным, вроде стекла, за исключением звездообразного объекта, содержащегося в самом его сердце — самом ядре, термоядерном двигателе размером больше, чем Юпитер. Пока что вдали от ядра можно было разглядеть лишь самые грубые подробности.

Но Пул знал, что есть надежда, что по мере спуска этого набора приборов будет достаточно для обнаружения недавних посетителей Солнца.

— Хорошо, — сказала Никола. — Приближаемся к фотосфере. Придержите свой обед…

Под командованием Никола угол их падения резко выровнялся. Пул почувствовал глубокую, дикую волну замедления, и Солнце накренилось, превратившись из стены света впереди в некое подобие ландшафта под ним. Когда он лежал на своей кушетке, огромная тяжесть навалилась на его кости; внезапно он обнаружил, что ему требуется усилие, чтобы сделать вдох. Но маневр был закончен, и теперь аппарат плавно скользил над поверхностью Солнца. Корпус по-прежнему оставался практически прозрачным, и Пул мог видеть, как они с Никола были освещены сложным ковром света.

Он не осмеливался повернуть голову. Но монитор показал ему ухмыляющееся лицо Никола — кривую ухмылку, искаженную гравитацией. Она сказала: — Добро пожаловать на Солнце.

— Пейн, это Анаксагор, — позвал Митч. — У нас хорошая телеметрия. Системы корабля, ваши собственные медицинские показатели — все в норме.

— Как обнадеживающе, — сказала Никола.

— И наслаждайтесь видом. Здесь, наверху, мы получаем великолепные изображения.

Теперь казалось, что они пролетали над каким-то огромным котлом, на поверхности которого преобладали огромные, медленно набухающие пузыри, сотни километров в поперечнике, преодолеваемые за считанные минуты. Эти гранулы, часть которых была организована в более крупные скопления, были термитоподобным заражением, которое Пул видел издалека.

Вблизи поверхности они казались менее реалистичными, более механическими. Эта аналогия с котлом была уместна; то, что он видел, было верхушками огромных конвективных фонтанов, которые простирались глубоко внутрь Солнца. Дальше впереди он мог видеть солнечные пятна, теперь отчетливо укороченные, с пучками и дугами светящегося газа, уходящими в космос. Солнечные пятна были шрамами, которые показывали, где магнитное поле Солнца нарушало глубокие конвекционные потоки, создавая более холодные участки.

— Пейн, Анаксагор. Итак, ребята, вы приближаетесь к своей первой цели. Должна появиться за горизонтом через пять, четыре…

— Митч, — перебила его Никола. — Я уже вижу это…

И, заглядывая вперед, Пул тоже. Огромная фигура, выступающая из светящейся фотосферы. Как стена, гладкая, с острыми краями, бледная. Здание на солнцепеке. — Тайник, — выдохнул он.

— Он самый, — доложил Митч Гибсон. — Рад, что мы смогли подвести вас достаточно близко, чтобы увидеть. Вы можете видеть, что он наполовину погружен в фотосферу — как будто плавает там. Но нейтринные и другие снимки показывают, что он имеет те же пропорции, что и при выходе из Меркурия. Точный куб.

— Возможно, пропорции те же, — пробормотала Никола. — Но посмотрите, Пул, как далеко мы находимся от этого порождения Леты. Насколько большим был ударник Калориса? Сто километров в поперечнике? В то время как это…

— Пейн, сейчас он больше тысячи километров в поперечнике. Я действительно говорил, что он начал расти, как только вышел из Калориса.