Страница 44 из 52
Выбери он другой город — глядишь, новейшая история иначе бы повернулась. Или история виртуальности?
Да, вруны предоставляют право разбираться с их многоуровневым бредом тем, кому наврали. А сами отправляются в Бобруйск, дабы поправить нервы, расшатанные борьбой с мерзавцами — ценителями правды.
Мне всегда хотелось понять, что у этих странных людей в голове, и написать роман от лица патологического лгуна. Я до сих пор с удовольствием общаюсь с Эльфом, хотя он и не собирается участвовать в жизни сына. Однако возможность понять этот удивительный феномен перевешивает обиды и разногласия. Частенько боюсь, эта задача не по силам. Люди, подобные Эльфу, слишком глыбисты, глобальны, туманны. Мотивы их понятны, но хочется знать, как врунишки объясняют бесконечные выдумки себе, как они оправдывают себя. Узнать их собственную версию. Изнутри. Но вряд ли я узнаю. Ведь ради этого придется перевоплотиться в патологического лгуна, а это тяжело. Да и с ума сойти можно!
Я иногда пробовала лгать обо всем на свете, но больше пяти минут эдакого перформанса не выдерживала.
В любом случае, наврал Эльф о реакции своих родителей на Лешкину операцию или нет — они не приехали и даже не позвонили. Нас навещали там мои родители и подруги, а родственники со стороны мужа заняли выжидательную позицию.
Мариам смотрела на Эльфа с презрением.
— Он еще и сирота? И без друзей? — спросила она меня в последний день перед нашей выпиской.
— Нет. Почему ты так решила?
— Тут были твоя мама, твой папа, брат. Две твои подруги и один друг. Все твои! А его где? Может, приезжий? Так мои и из Воронежа на выходные вырывались!
Да, родственники Мариам и ее мужа, который остался в Чечне с дочерью, в больнице перебывали десятками.
— Мариам, твой муж ведь тоже тут не был! А ты моего упрекаешь беспрестанно!
— Зато здесь были шесть его братьев, три сестры, тетки, дядьки… Родители его умерли, а то бы и они приехали. А эти… В Москве только половина из них. Остальные — кто в области Московской, кто в Твери. А все хотят Маги проведать. И из Воронежа!
Я не сказала ей, что большая часть моих родственников не знали о болезни Лешки. Незачем это. Все равно они вряд ли помогут, а вот дурными мыслями и навредить легко.
Не люблю родственников, а некоторых даже терпеть не могу. В основном потому, что их не выбирают, а многие из них — люди неприятные, неблизкие, неинтеллигентные. Как-то так получилось, что мамины родственники все как один мне нравятся, а вот папины…
Сплошь пивные алкоголики, куда ни глянь. Есть парочка тех, кто из этой категории выпадает, но эти как раз снобы, да такие, что мой собственный снобизм рядом с ними бледнеет и тает.
Так что проблемы с Лешкой стали им известны лишь после промежуточного финиша.
В день, когда нас выписывали, Мариам была грустна, но, по обыкновению, спокойна. Она отрешенно сидела на лавочке в коридоре и читала книжки Маги. Я бросала в ее сторону умоляющие взгляды через открытую дверь, но Мариам почти не подходила ко мне, охваченной лихорадкой сборов.
За недолгое время в больнице мы скопили груды барахла, которое надо было вывезти. Лешка путался под ногами, муж опять куда-то пропал, не отвечая на телефонные звонки. У него это называлось «прекрати мне названивать, на работе запарка». Иногда запарка затягивалась на три-четыре дня, и угадать ее продолжительность было невозможно.
Однако я каждый раз изумлялась, когда Эльф исчезал в ответственные моменты.
Так, например, он пропал во время моих родов и появился лишь через три дня. Вечером, когда я визжала и материлась от боли в предродовой палате, пытаясь выпустить Лешку на волю, Эльф сказал моей маме:
— Я не могу это терпеть тут. Поеду проветриться.
Автомобиля у него тогда не было, потому представить, куда мальчик отправился в одиннадцать вечера в небольшом подмосковном городишке, было сложно.
Но тем не менее рожающий отец исчез. Ни о чем не догадываясь, я то лежала, то бродила на четвереньках по палате, вдохновленная примерном дамочки, у которой вылуплялся уже третий, то молилась святой Татьяне, чья иконка стояла на подоконнике.
Кажется, это был единственный раз в жизни, когда мне вздумалось помолиться. И подозреваю, что я что-то наобещала строгой даме и потом она меня наказывала за невыполнение слова. Мне много лет стыдно из-за того, что вспомнить суть обещаний я не могу. Как и поверить в мстительность святых.
Лешка явился в этой мир ровно в полночь. В момент, когда раздался его первый крик, большие электронные часы напротив пыточного кресла для рожениц показали мистические цифры 00.00.
— Хорошо, что не три шестерки! — сказала я кому-то из акушерок. — Такое с часами невозможно в принципе, но они иногда ломаются.
Лешку положили мне на грудь, и он секунд тридцать верещал мне в лицо, выпучив фиолетовые глаза. Я наслаждалась первыми минутами материнства, не забывая комментировать все происходящее:
— Мне вот что интересно… А в какой день он все же родился? Во вторник или в среду? Семнадцатого или восемнадцатого? Двусмысленность же какая-то получается!
— Успокойтесь, мамочка, — утешали меня медики. — Завтра вам все расскажут. Вот сейчас зашьем, а завтра с утра все расскажут.
Этот переход на «вы» показался мне интересным. За четверть часа до этого, за час, за два, за три, да и с самого момента начала сильных схваток со мной обращались исключительно по-хамски.
— Заткнись, что ты орешь? Слышишь, как в соседней палате третьего рожает женщина? То-то! Молча рожает. И ты молчи.
Из соседней палаты раздавались вопли, способные разбудить половину города. У меня даже появилось подозрение, что в роддоме установлены звуконепроницаемые окна. Только через пару дней я обнаружила, что окна родильной палаты выходят в сторону леса, потому людям крики разрешающихся от бремени страдалиц и не мешают. Но с другой стороны, сохранность животных в подмосковых лесах — тоже важное дело.
Едва меня принялись зашивать, общение на «вы» закончилось. Я снова кричала, и меня ругали за это:
— Ты же на обезболивающих! Когда прекратишь? Ты ничего не чувствуешь, не выдумывай!