Придуманная женщина

Я почти успокоилась, но, как оказалось, напрасно. В день рождения мне были вручены бежевые трусики с кружевами какой-то неизвестной мне итальянской фирмы. Наполовину синтетические и на размер меньше, чем требовалось мне.

Последнее обстоятельство меня особенно удивило. Ведь я совершенно точно сообщила подружке свой размер! Выяснилось, что она считала себя намного толще меня, а узнав, что размер у нас одинаковый, просто не поверила в это. И купила мне «на всякий случай» трусики поменьше.

В итоге я получила прекрасную вещь не того цвета, вида и состава, в которую не могла втиснуть свою немаленькую задницу.

Кружевное чудо до сих пор поджидает, когда я похудею. А так как я лишь наращиваю объемы, то это ожидание, скорее всего, затянется надолго.

Уподобляться этой девушке мне не хотелось. Мариам совершенно не нужны цветы, а значит, мои сентиментальные излияния будут неуместны и бессмысленны.

Но подарить что-нибудь возлюбленной — долг всякого любящего.

Мне нужно было срочно придумать что-нибудь полезное для Мариам. Или, скорее, для ее сына, ведь именно Маги сейчас более всего волновал мою музу.

Из-за нее я начала писать, а потому могу признаться: она была лучшей музой в моей жизни. Невероятно привлекательной и будоражащей, заставляющей дерзать и летать, но в то же время вовремя исчезнувшей, что немаловажно.

Хотя нет, я снова вру себе и другим. Особенно теперешней музе, которая, читая это, вряд ли подозревает о своей роли в моей жизни. Если я не признаюсь ей ненароком в пьяной беседе или в минуту слабости, если не надпишу ее имя на первой странице книги.

Его имя.

Женскополых муз после Мариам у меня не бывало.

Она неповторима. Она эталон музы.

Но каждая муза — лучшая. А как же иначе! Каждая приходит в свое время и занимает свое место.

Моими музами всегда были красноречивые язвительные умники, из-за влияния которых тексты наполнялись язвительностью, саркастичностью, а порой даже жестокостью.

Этот роман тоже жестокий, хотя он и написан о Мариам.

Но рассказы, возникшие после нашего несостоявшегося романа с нею, тоньше и нежнее других: без намека на насилие, сарказм, злые шутки и прочие типичные приметы времени.

Там есть лишь душераздирающий лиризм, подростковая романтичность и героические нотки.

Мариам была поистине героем, молчаливым и ускользающим от внимания публики, и такими же женщинами стали все мои героини, появившиеся в ее честь.

Но когда я шла по Садовому кольцу к Филатовке, то и не думала о писательстве. Не сочиняла любовные сонеты во славу Мариам бессонными ночами, не пела серенад под ее окнами, не устилала розами ступеньки ее подъезда.

Я просто хотела купить подарок ее годовалому сыну, мальчишке с тоскливыми глазами, которому за пять дней до того сделали сложнейшую операцию.

Маги отрезали опухоль в течение девяти с половиной часов. Традиционный рабочий день, да еще и с хвостиком! Бригада врачей, участвующих в операции, насчитывала более десятка человек. Впрочем, потом я выяснила, что это не рекордное число для Филатовки, — сиамских близнецов Зиту и Гиту разделяло еще большее число медиков, — однако в тот момент количество хирургов поражало воображение. И все они были весьма заслуженные доктора. Операцию переносили три раза, чтобы суметь собрать всех необходимых специалистов в одном месте в одно время.

Мой Лешка, уже отошедший от наркоза, в тот день еще был не очень активен, но начинал прыгать и бегать. Всякий раз, выходя с ним из палаты в больничный коридор, я встречала там Мариам, которая сидела то в кресле, то на банкетке, серьезную, исполненную достоинства и силы, с прямой спиной и открытым взглядом.

Безупречно красивую и находящуюся в гармонии с миром, как всегда.

Я уверена, что в то время, когда оперировали Лешку, я выглядела совершенно сломленной. Даже в зеркало не стоило смотреть, чтобы убедиться в этом. Синее лицо, пластмассовый взгляд, потускневшие волосы. Бесконечные слезы и сопли почти до пола, которые не удавалось вытирать как следует.

Хотя когда я ехала из Филатовки домой — Лешку ведь в реанимацию забрали, мне было незачем оставаться в отделении, — пару раз ловила себя на том, что разглядываю свое отражение в дверях метро. Я имела такой трагический и прекрасный вид! Жертвенный и невинный. Орлеанская дева в ожидании казни.

— Тьфу! — говорила я себе вслух. — То о сиськах соседки по палате мечтаешь, то о собственной красоте. Да, в тяжелых обстоятельствах многие женщины хорошеют. Но разве психически полноценная мать думает о том, как выглядит в такой момент? Нет, только сатирические великосветские графини, бегущие к пруду, и голливудские звезды могут. Ноблесс оближ, такие дела. И я, эдакая ехидна, я с ними заодно.

Впрочем, я знала, что все будет хорошо. Мнительность подталкивает к тому, чтобы воображать худшее, но интуиция настраивает на иной лад.

Меня не обманут и самые скверные ожидания.

Я их перехитрю в любом случае, потому что чувствую, как оно будет на самом деле.

Ощутив однажды, что мой личный звездец настал, я потеряю рассудок, хотя бы на какое-то время. И будет уже не до болтовни с отражением в двери метро.

Могу поспорить, что у Мариам подобных мыслей не было. Хотя… Раз она жестко ограничивала себя в проявлении эмоций, значит, скорее всего, ее внешнее спокойствие было тщательно контролируемым. Лишь по ее частым перемещениям из конца в конец коридора можно было судить о том, как Мариам плохо.

В очередной раз пробегая мимо нее с Лешкой под мышкой, я мимоходом заметила в глазах этой мудрой женщины совершеннейшую пустоту — и, потрясенная, остановилась. Как будто штиль посреди открытого моря, куда ни глянь, всюду одно и то же. Бесконечное голубое Ничто. И не важно, что глаза Мариам карие.

Казалось, эта женщина достигла почти нирваны, окружающий мир исчез для нее, и больше никто и ничто не может взволновать.

Никогда!

Она познала пьянящую власть равнодушия.

Можно поливать ее раскаленным воском, плясать рядом разнузданные танцы нагишом или кричать в уши через рупор. Все одинаково бесполезно.

Кажется, сама я ни разу в жизни не находилась в таком состоянии. В тяжелых ситуациях мой мир не пропадает, а превращается в жестокого мучителя, в мастера, бьет меня по пяткам, преследует волнами боли и отчаяния, заставляет громко кричать и кататься по полу, останавливает мое сердце неумолимыми пальцами.

В моих глазах при этом не Ничто, а Чистилище.

Или уже Ад?