Придуманная женщина

Впрочем, все еще впереди, когда-нибудь и я познаю эту пустоту. А может, пустота милосердно заберет меня в иные миры раньше, чем я познакомлюсь с ней в этом.

Меня накрыло тяжелой волной жалости, такой плотной и удушающей, что я поняла: если не помогу своей возлюбленной, не выражу ей свое сочувствие, не вытащу ее из небытия, сейчас же погибну. Воздуха не хватит.

Трудно смотреть в глаза любимого человека и не находить там ничего.

Или — как в случае с Мариам — находить Ничто. То самое, которое многие так никогда и не встретят на своем пути.

Не соображая, что делаю, я оттащила Лешку в игровую комнату, а потом медленно вошла в палату и взяла там мандарины, привезенные мне подругой. Я очень люблю мандарины, но в то время не могла их есть, послеоперационный мандраж похитил аппетит окончательно. Однако почему-то идиотская уверенность в том, что Мариам необходимы в трудный момент фрукты, заставила меня совершить этот странный поступок.

Я вернулась в коридор и обнаружила ее на банкетке в другом конце коридора. Мариам необходимо было передвигаться, от этого ее страх и волнение уменьшались.

В этом я усмотрела сходство между нами: я тоже всегда хожу, когда волнуюсь, только остановить меня трудно, почти невозможно. Никаким услужливо подставляющим спинки лавочкам и креслицами не удается прекратить мое движение. Я бегаю, когда жду кого-нибудь на станции метро, нарезаю круги по залу перед посадкой в самолет, ритмично хожу туда-сюда накануне любого испытания — собеседования, экзамена, тяжелого разговора. Это помогает мне успокоиться, а мандраж, даже самый сильный и глумливый, вытаптывается до основания.

А вот Мариам, утомленной беспокойством за сына, в конце своей недлинной пробежки требовалось упасть — пусть даже на неудобную банкетку — и немного передохнуть.

А потом снова вскакивать и бежать-бежать-бежать.

Я присела рядом и обняла ее. Это был первый и последний случай плотного физического контакта между нами, обычно я стеснялась трогать Мариам, слишком уж она была самодостаточна и холодна, чтобы нарушать ее личное пространство. Но в тот раз был случай особый. Моя возлюбленная страдала от боли и страха! Разве я могла остаться безучастной?

Мариам вздрогнула, сбросила руку с плеча и посмотрела на меня:

— Он там один, под наркозом! За него дышит эта железяка. А я тут. Это самое ужасное! Почему они не пускают туда родителей?

Я отвечала ей что-то бессвязное. В тот миг мне тоже было непонятно, почему родителям противопоказана операционная, где спасают их детей, хотя я много раз смотрела сериал «Скорая помощь», в котором подробно показывали все неправильные реакции родственников в подобных ситуациях. Однажды, несколькими годами позже, я испытала это на собственной шкуре.

Лешка рассек качелями бровь, пришлось ехать в травмопункт, зашивать рану. Там записали все наши данные, а потом положили мелкого на операционный стол, покрытый зеленой клеенкой, и велели лежать спокойно. Я вяло утешала сына: мол, тебя сейчас кольнут — как комарик укусит.

Медсестра заподозрила во мне паникершу и предложила выйти вон. Но отважная мамаша в ответ гордо заявила, что не боится ничего, поскольку у нее уже есть опыт выхаживания этого ребенка после реанимации, дежурство с капельницей и прочие прелести послеоперационного периода.

— Как хотите! — пожала плечами медсестра. — Если начнете в обморок падать, предупреждайте. Дам нашатыря. У меня тут не что-нибудь, а скорая помощь!

Я кивнула и взяла Лешку за руки, чтобы он не мешал врачу колоть обезболивающее. Доктор воткнул шприц прямо в разбитую бровь, а потом еще раз — в другое место, и еще, и еще… Текла кровь, медсестра стирала ее марлей. Потом врач взял голубую проволоку и стал втыкать ее в край раны.

И тут я почувствовала головокружение и дурноту, которая грозила свалить меня под стол. В ушах зазвенели тысячи колокольчиков, как это обычно бывает перед обмороком, и мне стало ясно, что сейчас я с позором упаду на пол, а медсестре все же придется откачивать меня нашатырем.

— Кажется, вы правы, — едва выговорила я. — Пойду посижу на кушеточке, если вы не против.

— Мы за! — ответил доктор, продолжая неторопливо зашивать Лешкину бровь.

Прислонившись лбом к холодной стене, я пришла в себя. И сразу вспомнила тот разговор с Мариам, об операционной.

Они не пускают нас туда ради нашего же блага. Это очевидно.

Но попробуй объясни это матери, чей ребенок распят на операционном столе, а ей остается ждать приговора.

Часами.

И возможно, результат окажется совсем не таким, на который надеешься.

Когда мне сказали, что в ходе Лешкиной операции было несколько непредвиденных осложнений, я тоже едва не сползла на пол. Но женщина-врач была молода и хороша собой, к тому же — о чем я в тот момент не знала, но почувствовала — беременна. Она испугалась моего страха не меньше, чем я испугалась за сына.

— Не беспокойтесь так, ведь сейчас все нормально! И это не повышает вероятности рецидива, которая и без того минимальна. Мальчик отлично все перенес, сейчас он в реанимации, а потому вам придется уехать, но завтра с утра его отдадут сюда, в отделение, — зачастила она.

Хорошо. Отдадут так отдадут. Я позвала мужа, чтобы доктор повторила все это ему — до меня плохо доходил смысл ее слов, — медленно собрала свои вещи и покинула это место, подарив прощальный взгляд лишь Мариам.

Уходя, я знала, что, проведи я с ней ночь, мне бы не было так тяжело. Я бы целовала ее прекрасные груди, ласкала бы жесткий живот, позабыв обо всем на свете. А может, просто тихонько всхлипывала бы, прижавшись к ее ароматному плечу.

Но ведь это невозможно, невозможно!

Ту ночь я горевала одна, муж почему-то решил остаться у родителей в Москве. Видимо, его не вдохновляла перспектива утешать меня.

Впрочем, он всегда был таким. Не способным поддерживать тех, кто в нем нуждается.

Меня это не обижало.

Наверное, я и сама такая. Сидя рядом с Мариам, я не представляла, что мне делать. Потом, повинуясь возникшему еще в палате импульсу, протянула возлюбленной мандарин.

— Возьми, ты небось ничего не ела с утра! Свалишься ведь.

— Я съела овсяную кашу и бутерброд с маслом на завтрак, — ответила она ровным и лишенным модуляций голосом из детского фильма. В сказке этот текст звучал так: «Что воля, что неволя — все равно».

— Мандарин тебе не повредит, — настаивала я. Очевидно, на меня в тот момент напал приступ полной неврубастости.

Мариам резко и вымученно засмеялась.