Придуманная женщина

Постоянно звучащие в нашем доме такие вот диалоги привели меня к мысли о вреде феминизма. Папашка был явным феминистом, а любая идеология, которую он поддерживал, выводила меня из себя. В результате годам к двадцати я была уверена: женщина должна жить на содержании мужчины, рожать ему детей и работать в каком-нибудь благотворительном фонде.

Эта убежденность не мешает мне воспитывать сына в одиночку, без малейшей помощи его отца. Мало ли какие заветные мечты у нас есть! Житуха-то, она все на места расставит.

Иногда обидно, что в книгу пока еще невозможно вставить смайл.

Когда я впервые познакомилась с Интернетом, я не поняла, для чего нужны смайлики. Сопровождать ими шутки? Улыбаться собеседнику? К чему эти бессмысленные кривляния?

А главное — как с помощью смайликов передать сарказм? Как однажды верно заметила моя давняя подруга, в Интернете адекватно воспринимают любую интонацию, кроме саркастической.

Ставить смайлики после саркастических высказываний — какой-то вопиющий моветон. А главное — смайлики превращают сарказм в глупые шутки. Но глупым шуткам, как ни странно, иногда придают более тонкий вид.

Наверное, книга, наполненная смайлами, лишилась бы части интерпретационного потенциала. Они выступали бы в роли закадрового смеха в ситкомах: а вот здесь, мальчики и девочки, необходимо хохотать. Или хотя бы иронично улыбнуться. Или просто скривить губы. Но не вздумайте воспринимать эту фразу серьезно!

Хотя некоторым читателям такие маячки бы не помешали. Меня регулярно упрекают в излишней серьезности и в том, что я пишу тексты с видом мрачным, как у скунса, вместо того чтобы плясать и кривляться, как это положено приличному фрику. Мне это тем удивительнее, что, перечитывая свои тексты, написанные давно, я смеюсь. Автор предстает передо мной глумливым мерзавцем, обстебывающим все святое, включая собственное «эго».

Что, разве на свете есть что-нибудь святее, чем «эго»?

Ах, оставьте этот дешевый гуманизм!

Нет, нет и нет. Издеваться над своим «эго» — самое страшное преступление против человечества, которое может совершить любой из нас.

И это то, что каждый обязан делать беспрестанно, потому что иначе человечество сделается хиленьким, страшненьким, горбатеньким, маленьким, а то и вовсе вымрет. Ибо трудности закаляют, придают сил и вдохновения, позволяют развиваться и расти.

Если хотите взлететь — вляпайтесь в неприятности. Низкий старт часто служит залогом успеха, хотя мало кто осмеливается в этом признаться.

Внутренняя борьба с папиными установками сделала меня гением, красавицей и тонко чувствующей личностью. Мне не удалось доказать его неправоту ему, но себе и остальному цивилизованному человечеству — вполне. Миллионы поклонников моего таланта тому подтверждение.

Из массовки услужливо подсказывают, что я погорячилась с миллионами. Но миллион или десять — это, в сущности, одно и то же. Количество в данном случае не слишком важно, балом правит качество.

Впрочем, папа давно сдался на милость победителя. С тех пор как родился Лешка и быстро сделался кумиром своего деда, я тоже обросла авторитетом для папули.

— Это — моя дочь! — гордо сообщает он даже тем, кто отлично осведомлен о моем статусе в жизни капитана в отставке. — Она родила моего внука!

Каким-то непостижимым образом Лешка стал метафизическим первенцем и звездным часом моего отца, и это примирило последнего с не слишком удачной жизнью. Гулять с внуком, водить его в зоопарк, цирк или музей стало любимейшим увлечением папаши.

Однако был в его жизни и еще один звездный час, достойный прославления в веках.

Однажды мой любезный папенька, гроза морей и ужас, летящий на крыльях тьмы, здорово выпил. Он курил на балконе, наслаждался теплым летним днем, жена была в отпуске, детишки — мы с братиком, еще совсем юные, — где-то устраивали свою личную жизнь. Мир и спокойствие царили вокруг. На соседнем балконе буянили и хохотали молодые люди, годящиеся папуле в сыновья.

— Привет, парни. Смеетесь? Вас угостить пивком?

Конечно, те с радостью согласились, и мой непутевый родитель отправился в другой подъезд пить с молодежью. Судя по всему, вскоре он перестал себя осознавать. И случилось нечто страшное, о чем папа не помнит и никогда уже не вспомнит.

Четырьмя часами позже я сидела на кухне с друзьями и тортиком. В дверь позвонили.

На пороге стояла женщина в белом халате.

— Девушка, это не к вашему папе вызвали скорую? Ему голову пробили.

Ох, тогда я не очень жаловала папашку. За пару лет до этого он уволился из армии, и его вечными спутниками стали разнообразные проблемы. Как-то раз он заблудился в лесу ночью, проехав на последней электричке пару лишних остановок и возвращаясь домой пешком. Пришел под утро, похожий на испачканного и потрепанного Деда Мороза. Пару недель спустя ключи потерял вместе с паспортом, и нам срочно пришлось менять замок. Как минимум раз в месяц в подобные истории папа попадал стабильно и завязывать с приключениями не собирался.

Поэтому я вздохнула и пошла смотреть, кто там лежит в машине скорой помощи. Конечно, это оказался именно он. Папина одежда была залита кровью, а его темное загорелое — цыганское, как он сам говорил, — лицо стало серым.

— Его нашли во втором подъезде на полу. Скорую вызвали какие-то мальчишки. Крови очень много вытекло, он там долго лежал, — объяснили мне. — Вы поедете с ним в больницу?

Я отклонила предложение спокойно и непреклонно:

— Нет, спасибо, меня тошнит при виде крови. Подождите пару минут, приведу сопровождающего с нужным темпераментом.

И я помчалась на школьный двор за младшим братом, который был вынужден сопроводить отца до больницы.

Вернулся братец уже ночью. Врачи сообщили, что зашили папину голову, наложили кучу швов. Но в сознание отец не приходил, лежал в реанимации. О возможных последствиях говорили уклончиво, что нас братом сильно напугало. Не то чтобы мы очень жалели папу… Скорее нас беспокоило, что маму придется вызывать из далекого южного санатория. Первый раз она в отпуск поехала одна, и такой конфуз! Муж помирает.

Мы просидели с братом на кухне до четырех утра, размышляя, как бы потактичнее сообщить обо всем родственникам, а также начальству отца.

В шесть в дверях загрохотало. Я открыла, увидев в глазок папу, по официальной версии, лежащего в реанимации. Он был в грязных семейных трусах и носках.

— Суки! — взревел папа. — Засадили меня в больницу? Где мои сигареты? Скурили все? Поубиваю!