Страница 23 из 52
Он тяжело ввалился в квартиру и рухнул на ковер. На его голове была спекшаяся кровь, много крови. А вот большую часть волос ему сбрили.
Позже папа рассказал, что проснулся под утро в палате, голый, обвязанный бинтами, сначала удивился, затем взбесился. Кто посмел? Его, настоящего мужика, армейца, перевязать бинтами? Он встал и отправился искать выход. Заблудился в коридорах, спустился по лестнице, зашел в какую-то дверь. Это оказалось отделение хирургии. Папа попытался уйти оттуда законным способом, но медсестра на вахте, хотя и была изрядно ошарашена таким явлением, строго предупредила его, что непременно нужно дождаться врача, который будет только часа через два. И принялась названивать куда-то с требованием забрать дикого пациента. Ей ответили, что она может положить буяна в свободную палату.
Но отца такой поворот дел не устраивал. Обувь и одежду несчастного заключенного забрали домой, а в одних трусах бегать по улице он не хотел, хотя и был июль. Папа забрел в первую попавшуюся палату и попросил у бодрствующего пациента тапочки и сигареты. Тапочек ему не отдали, но услужливо предложили носки.
В этом месте рассказа я поняла, что папа случайно побывал в абсурдной пьесе в образе главного персонажа, а нам с братом пришлось довольствоваться ролями из категории «подай-принеси».
Папеньке ничего не оставалось, как согласиться принять носки, алкоголь еще туманил его мозг и дарил смутную уверенность в том, что носки вполне могут побыть какое-то время обувью. Но тут фурией влетела недовольная медсестрица и устроила разгон. Она попыталась водворить осчастливленного носками дебошира в бокс. О реанимации, откуда герой исчез вообще непостижимым образом, речи уже не шло. Но отважный папа, который очень к месту вспомнил, что он капитан Советской армии, так просто сдаваться не собирался. Он заявил, что хочет в туалет.
— Поссать-то здесь разрешают? Мне, капитану?
Медсестра отпустила беспокойного пациента, поставив условие, что, вернувшись, он моментально ляжет на кровать и успокоится. Папашка зашел в туалет, посмотрел в зарешеченное окошко. Второй этаж, не слишком высоко. Похмелье всегда придавало бравому капитану нечеловеческие силы. Он выломал решетку голыми руками, выпрыгнул из окна и пошел домой. Естественно, в носках. От больницы до нашего дома минут тридцать тихим пешим шагом. По дороге папе несколько раз встречались милицейские машины, поэтому он вынужден был бежать, изображая рассветного физкультурника. Машины замедляли ход, но не останавливались.
Эта странная лояльность милиции меня до сих пор удивляет.
На вопрос, почему нельзя было дождаться прихода врача, папа ответил просто и трогательно. Ему показалось, будто эта неприятность случилась с ним в рабочий день, а не в субботу. А работу наш герой не прогуливает, нет-нет! Капитаны Советской армии люди ответственные.
Когда через несколько месяцев эта история дошла до папиных коллег (я приятельствовала с дочкой его начальника), ему повысили зарплату. Начальник сказал, что ответственные люди должны поощряться.
Иногда я думаю о том, что напишу о папуле абсурдный приключенческий роман под названием «Жизнь советского офицера», главный герой которого абсолютно будет лишен целеполагания, парусов и ветрил. Но боюсь, что получится слишком злой текст и меня обвинят в неуважении к родителю, если, конечно, кто-нибудь догадается о прототипе. А сам папа, прочитав, замучит меня излияниями на тему прекрасности нашей армии, которую я позабыла отметить в романе, выставив советских офицеров как дебоширов, пьяниц и мерзавцев. Но папаша сам виноват в таком моем взгляде: все его приятели, которых он притаскивал домой, были именно пьяницами, дебоширами и негодяями. В первую даже очередь — негодяями.
Папа был военным строителем, и всю мою юность я бесконечно слушала истории об армии, а некоторые наблюдала. И по сей день папа иногда спрашивает возмущенно:
— Почему ты не любишь армейцев, дочка?
Отчего же не люблю, отвечаю я скромно. Я их обожаю! Особенно таких, как ты и твои друзья.
Истории об армии рассказывались примерно вот такие.
Папины бойцы (фирменное словечко товарища капитана!) нашли в районе Красных Ворот, где копали огромную яму для какой-то канализации, склад старинных вин. Ребята долго скрывали это от офицеров, употребляя драгоценный продукт втихомолку, но потом все открылось. Начальство тоже ведь не глупое, умеет делать выводы: слезает человек в яму трезвый, а вылезает несколькими часами спустя пьяный в хлам. При этом с собой захватить выпивку он никак не мог. В конце концов особенно любопытный офицер не выдержал и спустился, дабы поискать таинственную трубу, из которой льется алкоголь. Источник наслаждения.
Дальше нежданную амброзию пили уже офицеры, но хватило ее надолго: древние вина были приторно-сладки и забористы.
Однажды, напившись от души в славном городе Ленинграде, папуля потерял несколько десятков новобранцев. Потерял всерьез: они все уехали в Москву с папиным помощником на поезде, а сам незадачливый командир рванул в столицу ближайшим самолетом и встречал группу на вокзале с раскаянием во взгляде. Однако начальство все равно было взбудоражено и решило растяпу-капитана из армии выгнать.
Но тут в дело вступила мама, отважная маленькая женщина, вытащенная из грязи. Она позвонила папиному начальнику и вскричала:
— Вы понимаете, товарищ полковник, что он больше ничем не способен заниматься, а у нас двое детей, один из которых серьезно болен? И я не работаю. А он пьет.
Папашу оставили в армии, но четыре звездочки превратились в три. Он много лет с гордостью делился этой захватывающей байкой, называя ее романтично — «звездопадом».
В начале восьмидесятых в каком-то маленьком городке в Узбекистане товарищу, уже старшему лейтенанту, не хотели давать новобранцев местные аксакалы, представляя, что с ребятами будет в далекой и страшной Москве. В столице с бойцами — а данная их разновидность называлась «чурбанами» и «чурками», что меня раздражало до слез, — поступали недобро: учили их мыть полы, тыча тряпкой в лицо и отнимали все деньги.
Ни тряпку в качестве педагогического средства, ни отнимания денег я никогда не понимала, но папа меня уверял, что эти действия для воспитания «чурок» были необходимы. При этом считалось, что дедовщины в армии нет: ведь глумились над новобранцами не старослужащие, а офицеры.