Придуманная женщина

— А вы не могли бы еще немножко поиграть? Нам с Ваней так нравится! А мы вам поможем. Отбивать будем, — вдруг попросила меня незнакомка.

— Если только недолго, — пробормотала я почти в отчаянии.

— Меня Вика зовут! А вас — Лена?

— А откуда вы знаете?

— Я тут третий час сижу, то одна, то с Ваней. Когда его зашивали, я смотрела, что вокруг происходит, чтобы не волноваться. И слушала разговоры. Вас это не смущает? Зато уже всех запомнила! Так гораздо удобнее, чем каждому по отдельности представляться.

Как будто ей нужно было знакомиться с кем-нибудь! Через несколько часов после нашей игры Вика, ее Ваня и няня мальчика покинули Филатовку, чтобы затем иногда приезжать на перевязки. Богатым и знаменитым необязательно лечиться так же, как простым смертным.

Вика отбивала мяч, держа малыша на руках. Это продолжалось минут пятнадцать. Малыш Ваня визжал от восторга, Лешка хохотал, я была готова лечь на пол от усталости. Потом мы вместе уселись на лавочку, и моя партнерша по игре… тоже рассказала, как ее ребенок попал в Филатовку. Я восприняла это как предательство! Мы так здорово играли, и вдруг традиционное… Ну почему, почему нам всем так хочется выложить все трагические подробности первому встречному? Потому что он не выкажет притворного сочувствия? Он равнодушен и пестует свои собственные проблемы? А потому ему можно довериться?

Маленький Ваня разбил хрустальную вазу и осколком поранил сухожилие на руке.

— Представляете? Я рядом, няня рядом, Настя, старшая сестренка Вани, тоже рядом… И вдруг такое. На меня тут смотрят как на кукушку. Бросила младенца без присмотра.

О да, ответила я, очень легко представляю. Однажды, когда моему Лешке было семь месяцев, он подошел к электрочайнику на кухне, где я готовила соус для спагетти, дернул за провод и опрокинул на себя полтора литра горячей воды.

— Как это — подошел? Он что, ходил у вас?

Да, именно. Ходил. И очень даже ходил! Начал примерно в шесть с половиной и передвигался по квартире, держась за стены одной рукой. Но я не подозревала, что мой малыш ходит настолько хорошо. И врачи потом не верили мне. Подозревали, что я сама случайно ошпарила ребенка. Уже тогда возник мотив матери-волчицы. Или ехидны? А в версии Вики — кукушки? Лешка, повезло тебе с мамочкой!

— Вот это да! Семь месяцев! Ване девять, он еще ползает плохо, о ходьбе и речи нет. А шрамы у вас остались?

Конечно! Огромные жуткие шрамы! Причем у нас обоих. У Лешки на животе и на ноге, у меня на сердце.

Девушка артистически расширила глаза (ах! какой ужас!), и тут я вспомнила ее. Яркий персонаж в московской тусовке, актриса, дочь актеров, причем известнейших. Жена знаменитого шоумена. Мать двоих детей, ага. Настя и Ваня. Странно, откуда у меня эти сведения? Я же не интересуюсь светской хроникой.

А! Вика мне сама только что рассказала о детях. Кстати, мальчуган ее очень похож на отца, вот почему мне показалось знакомым его личико.

Она почти плакала. Я поспешно объяснила ей, что пошутила. Все следы от ожога чудесным образом исчезли через полгода. Ножка выглядит как новенькая, а вот с животом хуже — он подвержен появлению прыщиков. Но все же вода была не кипяток. Да и заживает все у малышей быстро.

Сейчас Вика и вовсе звездой экрана стала. Частенько вижу ее в рекламных роликах новых фильмов и сериалов. Но ни один из самих фильмов не решилась посмотреть, потому что сразу воспоминания неприятные накатывают о Филатовке. Руки трясутся! Сколько лет прошло, а изжить эти несколько недель не получается. Хотя нет, вру, один телесериал видела, совсем недавно. Посмотрела его, поскольку он был о роддоме, и при этом без трагического надрыва.

Почему-то о роддомах и больницах принято писать и говорить с такими истерическими интонациями, что даже слушать страшно. А те, кто читает и слушает, но при этом сам никогда там не бывал или бывал редко, воспринимают этот надрыв не только как должное, но и как руководство к действию.

А потому, попав в больницу, многие люди подхватывают этот образец поведения и реакции на ситуацию.

Я знаю, о чем говорю. Сама такая. Филатовка поначалу вызвала у меня почти мистический ужас и желание помчаться куда-нибудь к канадской границе. Убежать и забыться.

Куда угодно, только бы это печальное место осталось вне моего восприятия, в уголке памяти, а затем и вовсе стерлось навсегда.

Негативный опыт следует как можно скорее забывать, казалось мне. Боль и страдания не стоит хранить в себе.

Сейчас я так не думаю. Всякий опыт дается нам правильно, если использовать его лучшим образом. То есть мои боль и страдания были благом для меня. Они научили меня радоваться.

Не знаю, как насчет Лешки. Сейчас он не помнит ничего из тех времен. Недавно я ему рассказала все, что случилось с нами тогда. Он потрогал шрам на шее и заявил, что эти швы были, наверное, не слишком интересными, не чета тем, что ему накладывали на разбитую качелями бровь. А иначе бы он это непременно запомнил!

Целыми днями я опекала Лешку, а вечером падала на банкетку, поставленную возле его железной кроватки, и часами пыталась заснуть. Лишь пару раз это получалось без проблем, когда меня подкашивало недомогание. В остальные ночи я ворочалась на неудобной лавке, мерзла, хотя жара в палате была ужасающей, градусов двадцать восемь, но мне приходилось натягивать на себя шерстяные носки, брюки и свитер, потому что иначе меня трясло от холода.

А в ту ночь, когда мне не досталось лежанки, я и вовсе пошла ночевать на лестницу. Я долго сидела там одна, читая роман в письмах Катрин Панколь, пока ко мне не присоединилась медсестра, моя тезка. Она отличалась от коллег какой-то вызывающей бесшабашностью, почти на грани идиотизма. Наверное, этим она похожа на меня.

Друзья частенько сообщают мне, что я выгляжу как беззаботная кретинка, только что условно-досрочно выпущенная из Кащенки под подписку о невыезде. До встречи с Леной я не понимала, что они имеют в виду.

К моему счастью, наше с Леной сходство было исключительно внешним. Она тоже врезалась во всю попадавшуюся на пути мебель, смотрела мимо собеседника и хихикала о чем-то своем, пугая этим окружающих.