Придуманная женщина

— С работы меня увольняют, — с внешним равнодушием говорила Лера. — Устали от моих больничных отгулов. Кому мы нужны, такие убогие? Про Дашку в двух газетах написали. Даже в «МК». Незнакомые люди стараются помочь. А фирма, где я работаю главным бухгалтером двенадцать лет, больше не нуждается в моих услугах. Помощница давно справляется с моей работой.

Я не умею сочувствовать и соболезновать, стараюсь избежать этого, если есть возможность. Не вижу в соболезнованиях особого смысла. Мало кому в трудную минуту помогут слова, да еще и от малознакомого человека. В такие моменты либо очень плохо и мир рушится, либо все прочее, кроме собственной боли, безразлично. Во всяком случае, других вариантов реакции мне пока не встречалось. Невозможно утешить родителей, у которых тяжело болен ребенок, или тех, кто потерял своих близких. Лучший вариант сопричастности для меня — промолчать, поскольку слова в некоторых ситуациях лишние.

В случае с Лерой это оказалось нетрудным. Она погрузилась в свою беду и не воспринимала внешние сигналы. Общение с ней сводилось к ее формальным жалобам, привычным и обкатанным, в ответ на которые смиренная Лера не ждала ничего.

Зато Даша всегда весела, подвижна и общительна.

«Я обязательно буду играть на пианино, когда вырасту! И когда врачи мне починят пальчики. Нет, я не боюсь операции. Мне их делали уже много. Это совсем не больно. Больно потом, когда просыпаешься! Темно, и все перед глазами кружится. Но если мама рядом — все равно не страшно», — прочла я в одной из тех газет. Мужественный ребенок. Кажется, статья примерно так и называлась.

Я сейчас пишу это, а Даше, которой уже десять, возможно, в очередной раз пытаются сделать пальчики, чтобы она научилась играть на пианино. Врачи ей обещали, что эта мечта осуществима.

Просто надо немного потерпеть.

Вот только это «немного» растянется на долгие годы.

Однажды, через несколько дней после операции, я вышла в холл у Проклятой лестницы ночью. Ребенок уже спал, а мне в эту ночь мечтать о сне не стоило. Взяла с собой книгу, огромную чашку с кофе и пакет жареного миндаля. Уж лучше сидеть в кресле, чем пытаться заснуть в тесной и душной палате. Мне тогда не хватило банкетки. Ведь места для мамаш в палатах-закутках шириной около трех метров не предусмотрены. Лишь три кровати для детишек, куда взрослый никак не может поместиться. И одна длинная железная койка для кормящей матери с младенцем.

Это спальное место досталось Мариам, хотя та и не кормила грудью своего Маги. И он не был самым младшим из детей в нашей палате. Просто случайно Мариам с сыном попали в Филатовку в тот момент, когда относительно удобная кровать, на которой можно лежать вдвоем, освободилась. Мариам положила на нее малыша, и никто из мамаш не решился это оспорить. Слишком уж больным выглядел Маги. При взгляде на него не оставалось сомнений: такое вообще не лечится. Пусть хоть этой спокойной решительной женщине будет удобно в больнице, раз уж нельзя помочь ее ребенку иначе.

Остальные мамочки выходили из положения по-разному. Кто-то спал в коридоре на скамейке. Кто-то затаскивал банкетку в палату и ложился рядом с ребенком в проходе. Это лишало остальных возможности передвигаться свободно. Даже ночное вставание в туалет превращалось в настоящее испытание. Нужно было изящно семенить ногами в узеньком проходе, рискуя заработать синяки. Или лезть напролом и выслушивать недовольное ворчание потревоженных мамаш.

Скамеечек в коридоре было пять: две длинные, в человеческий рост, широкие, мягкие, обеспечивающие почти комфорт, и три коротенькие, узкие, жесткие, на которых можно было лежать, скрючившись и поджав под себя ноги. Матерей, остающихся на ночь в двух палатах для младших детей — что формально не разрешалось, — обычно шесть-семь.

Каждую ночь кому-нибудь не хватало лежанки, и бедолага дремала в продавленном скрипящем кресле, втиснутом между детской кроваткой, столом и принесенной в палату банкеткой. Там невозможно принять удобную позу, слишком уж тесно. И постоянно хочется в туалет — это нервное! — добраться до которого ночью весьма затруднительно. Между основным лежбищем мамашек и кроватками меньше десяти сантиметров свободного пространства. Ноги туда помещаются теоретически, но на практике все намного хуже. Ведь нужно не просто проползти к выходу из палаты по этому узкому желобу, еще хорошо бы проделать это тихо! А я отличаюсь особой неуклюжестью, следствием вегетососудистой дистонии. Потому этот путь для меня превращался в экстремальный вид спорта: как бы врезаться не десять раз, а хотя бы семь? Как бы не разбудить всю палату?

В кресле я спать не умею. У меня вообще проблемы со сном вне дома. То есть проблемы со сном имеются в любом месте, но в гостях, в гостиницах, в поездах я мучаюсь всегда, кручусь с боку на бок частенько до самого утра. А уж больница, как и следовало ожидать, обернулась хронической бессонницей. Весь день приходилось носиться за Лешкой, который обрел свою обычную гиперподвижность на третий день после операции, отнимать у него чужие игрушки, ловить на руки, если маленькому хулигану приходило в голову прыгнуть с подоконника… Или играть в футбол мячом, найденным в шкафу, куда убирали пластмассовую елку, отыгравшую свою роль в этом году. Врачи почему-то не возражали против этих прыжков. Один из микрохирургов даже сказал мне, что это очень хорошо. Мол, если бы восстановление Лешки шло медленно, он бы так не прыгал. Дети, как и животные, не делают себе больно.

— Разве что случайно, свалившись с такого вот подоконника, — бормотала я, — плавали, знаем.

В футбол однажды играли часа три подряд. Мяч мой мелкий достал из шкафа для игрушек еще в позапрошлый наш приезд, в середине декабря, когда медсестры наряжали для детишек елку. Затем мячик убрали, все же тут микрохирургия, а не ЛФК. Следует соблюдать осторожность.

Но когда в январе елку решили разобрать, Лешка вспомнил о любимой игрушке и снова нашел мяч.

Мне проще было пофутболить с сынулей, чем ловить его по углам больницы.

За нами наблюдала миловидная девушка в голубой рубашке и джинсах. У нее на руках вальяжно раскинулся малыш месяцев восьми-девяти. Он мне кого-то напоминал, наверное, какого-нибудь пухлого красавца из рекламы памперсов.

Вскоре я выдохлась и упала на лавку рядом с джинсовой девицей.

— Хватит, а то шов разойдется! Нельзя быть таким неистовым. Тебе недавно сделали операцию. Пойми ты это, о дитя безрассудства!