Придуманная женщина

Могло, но не было таковым, не преодолев барьера моего агрессивного равнодушия.

Я бездумно смотрела на этот дым, и мне становилось хорошо в минутной нирване блаженного неведения.

Я оживала, убивая себя.

В больнице курить хотелось постоянно. До, во время и после операции. Когда Лешка еще с опухолью на шее носился по коридору, задирая детей старше себя, когда он лежал в реанимации, привязанный бинтами к кровати, а я ехала домой, холодная и бесстрастная, прекрасно зная, что сын всю ночь будет рыдать без меня, но к нему меня все равно не пустят. Ибо не принято. Идиотизм? Жестокость? Единственно правильное решение врачей? Однако в любом случае бороться с системой не было сил, пришлось покориться.

И во время операции… Четыре часа я провела на Проклятой лестнице возле чердака, наше обычное место курения. Муж сидел в холле, он не раб никотина и меня постоянно уговаривал бросить, но в тот раз он сам принес мне сигареты, сбегав в магазин на Садовом.

В больнице сигарет не продавали вообще.

Я где-то читала, что в эмоционально опустошающих обстоятельствах нужно попытаться делать что-нибудь позитивное. Например, картины рисовать, стихи писать, плести из бисера разноцветные фенечки, расписывать прозрачные стаканчики красками… Или работать, не отвлекаясь ни на что. Представить, что трагедию переживаешь в одном мире, а в другом идет обычная жизнь. Там все в порядке и не из-за чего волноваться.

Человечество очень выигрывает из-за того, что мизерная его часть следует этому совету. Иначе сколько депрессивных, вызывающих тоску произведений появилось бы и какое количество недобросовестных сотрудниц уволили бы с работы!

Я прекрасно понимаю, что существуют дамочки, не теряющие головы из-за проблем — в том числе весьма серьезных — со здоровьем у своих детей. Материнский инстинкт — вовсе не безусловная штука. А главное, даже при его наличии совсем не обязательно паниковать и выкуривать по три пачки сигарет, пока ребенок на операционном столе.

Ему ведь это не поможет! А вот матери может и навредить.

Но в тот день я смолила одну за одной, сидя на корточках возле грязной стены, и думала о сыне. И… о Мариам.

Признаваясь в этом, я рискую вызвать всеобщее осуждение.

— Как ты можешь?! — воскликнут разномастные ханжи, но интонация у них будет одинаковой. — В такой момент женщина должна думать только о ребенке!

— Да? — удивлюсь я в ответ. — Вы в этом уверены? Или даже в том, что она должна о чем-то думать? Ведь состояние, в котором находится мать, ожидающая приговора, более всего напоминает ночной кошмар, тягучий, липкий, невнятный, состоящий из образов, обрывков слов, а уж отнюдь не связных мыслей. А вы понимаете, что эти мысли, если они присутствуют, могут быть лишь двух разновидностей: молитва или отчаяние? Не каждый способен молиться и зазывать хороший исход, поскольку не все верят в богов и могут настроиться на хорошее. Не все умеют твердить часами: «Пусть все будет хорошо!» — при этом не исключив возможности плохого. А отчаяние, безусловно, худший выход. Мысль материальна, как и слово, и, если мать в своем внутреннем монологе допускает, что ее малыш может умереть, это может отразиться на его состоянии.

Сейчас я понимаю это. А тогда я тупо смотрела на грязные стены, стряхивала пепел в банку из-под «Нескафе» и представляла Мариам.

Мы приехали в больницу в четвертый или пятый раз, и нам после трех часов пребывания там вновь сообщили, что все отменяется, потому что из-за празднования Рождества врачи не заказали вовремя плазму, а просто так ее не достать, у Лешки редкая группа крови. Третья, резус-фактор отрицательный.

— Уезжайте домой до понедельника! — велели нам, но пришлось задержаться.

Мужа не отпускали с работы, а до дома от Филатовки было далековато. И мороз на улице минус восемнадцать, даже такси сложно поймать. Наверное, надо было вызвать по телефону, но именно та мобильная сеть, которой я тогда пользовалась, в больнице не ловила сигнал. А просить у кого-нибудь… К тому моменту меня вымотали постоянные просьбы к чужим людям настолько, что проще было молча посидеть в углу. Мы вынуждены были ждать до вечера, и — о, счастье! — именно в это время я познакомилась с Мариам.

Они тоже оказались в микрохирургии не в первый раз. Летом, за полгода до того раза, Маги не решились делать операцию, потому что опухоль была слишком велика, а сам он чересчур мал. Его подвергли какой-то пыточной терапии и отправили домой подрастать. Малыш-то подрос, но его опухоль резво увеличилась вместе с ним, превратившись в нечто невиданное.

Когда Маги в октябре исполнился год, его разрешили оперировать, но до Филатовки он и его мама добрались лишь к январю.

Я часто думала потом: какая радость, что они оказались там одновременно с нами! Мариам произвела революцию в моей душе, стала моей музой, научила правильному отношению к болезни сына и вообще ко всему плохому, что происходит в этом мире.

Хотя уже тогда я догадывалась, что она притворяется.

Мариам сразу поразила меня своим небывалым спокойствием. Все поступающие в больницу мамочки напряжены и взволнованы. Некоторые уже не скрывают перманентную истерику. Дергаются, чуть что — плачут. Многие выглядят очень усталыми.

Мариам была свежа, красива, доброжелательна и совершенно невозмутима. Ни в ее лице, ни в голосе, ни в жестах не было суетливости, паники, недовольства. Она умиротворенно разговаривала со своим Маги, с моим Лешкой, с шестипалой малышкой Алей, с мамашами и даже с врачами, которые явились впятером рассматривать нового пациента. Вынести эти коллективные разглядывания тяжелых пациентов было весьма тяжко. Доктора вели себя совершенно бесцеремонно! В этот раз, не стесняясь соседей по палате и самой Мариам, принялись рассуждать об интересном случае: мол, придется позвать знаменитого профессора Пожарского… Он один в нашей стране способен удалить такую огромную опухоль. А им самим придется ассистировать, ведь тут стандартной бригадой не обойдешься. Операция может продлиться часов десять, всех остальных пациентов в этот день надо отменить.

Но до чего же интересный случай, а, коллеги?

Мариам бесстрастно слушала их, не меняя выражения лица, казалось, она просто не понимает, о чем идет речь. Я не выдержала и выскочила из палаты вместе с Лешкой.

Мы тоже были не совсем стандартным случаем. Да и вообще, в этой больнице простые пациенты не лежали.

Но врачам вовсе не обязательно демонстративно обсуждать это при родителях маленьких пациентов.