Страница 14 из 52
Потом, когда моему сыну уже сделали операцию, Мариам мне объяснила, почему она не показывает своих переживаний — а они, как оказалось, все же были, хотя изначально мне и почудилось, что моя возлюбленная умеет отрешиться от всего неприятного. Мы пили чай в темной палате, наши дети уже спали, я угощала Мариам бутербродами и шоколадом, и вдруг ее прорвало:
— Вы, русские женщины, а особенно москвички вроде тебя, очень избалованные. Нежные. Понимаешь? Не приспособленные к жизни. У вас отключают горячую воду — и вы не знаете, как мыть посуду. Ломается троллейбусная линия из-за мороза — вы не можете выбраться из своего района. А заболевает ребенок — начинается непрерывное нытье и паника. Ой-ой-ой, солнышко мое, почему это случилось с тобой? Будто малышам легче от ваших мрачных лиц и причитаний.
Впрочем, сама Мариам почти никогда не улыбалась. Ее душевных сил хватало на внешнее спокойствие, но не на улыбки.
— У меня еще девочка есть. Там, в Грозном. Она здоровая, вообще ни разу в жизни не болела. Ей пять лет. Если Маги умрет, я нужна Амине. Так что же зря рыдать? Вылечат, надеюсь. Если не здесь, то уже нет надежды. Из Ростова нас сюда отправили, ужаснувшись. Сказали, что здесь творят чудеса, а нам нужно именно чудо.
Она не могла себе позволить даже вздохнуть.
Я думала о ней на этой чертовой ненавистной лестнице. Проклятой, как называли ее почти все, кто побывал в этой больнице. Как там Мариам? Она бы не металась на моем месте, не тряслась бы от страха, не курила бы… Она вообще не курит. И не пьет. Религия ей не позволяет. Интересно, а предается ли Мариам преступным страстям? Не сейчас, до того ли ей? А когда-то, в молодости…
Мариам моложе меня на год. А я за несколько лет до встречи с ней завязала с лесбийскими играми, которыми увлекалась в юности. Да-да, именно увлекалась! Своеобразная мода была в студенческой среде столицы — романтические отношения с девушками, подразумевающие публичные поцелуи и нежные объятия, посвящение песен и стихов возлюбленной, иногда — татуировки в ее честь и мечты о долгой совместной жизни. Гораздо реже в комплект романа входила постель.
А для меня важен именно этот, последний аспект. Даже в восемнадцать — двадцать он был одним из главных. Я с трудом понимаю целомудренные отношения, не важно, является ли моим партнером женщина или мужчина. Мне нужна физическая нежность, а не вербальная или демонстрационная. Но так как почти все мои подружки — и, что там скрывать, я сама — лишь делали вид, что пылают страстью друг к другу, «романы» меж нами были, скорее, романтической дружбой, окрашенной легким флиртом.
Секса при этом хотелось, изменять партнеру, какого бы он ни был пола, я не умею, а потому с подружками-ровесницами быстро приходилось расставаться.
Но… Я попала в замкнутый круг. Мужчинам в то время не было места в моей жизни, а следование моде превратилось в образ жизни. Я покидала одну девушку, чтобы уютно обжиматься с другой и умирать ночами от неосуществленных желаний.
Или мечтать о мужчине, с которым все просто и понятно. Я люблю его, он любит меня, мы спим вместе.
Встречаясь с девушками, я быстро выяснила, что они слишком утомительны в своих бесплотных страстях. Любить мужчину — весело, легко и горячо. Любить женщину — тяжело, нервно и утомительно. И холодно, аж мороз по коже!
Как только мужчины их выдерживают?
Возможно, я просто встречалась не с теми женщинами, но, скорее всего, это просто не моя игра.
Единственная, кто заставил меня усомниться в очевидном, — Мариам, до которой я дотронулась лишь несколько раз и которой не сказала о любви ни слова.
Последние серьезные отношения с девушкой — ее звали Вероникой — довели меня до полного эмоционального опустошения. Моя пассия оказалась патологической скандалисткой и собственницей, считающей меня своей вещью. Когда Веро находилась рядом, я будто носилась босиком по раскаленным углям. Каждый миг становился испытанием: а что она выкинет в следующий момент? К кому приревнует меня: к мужчине, прохожему, бросившему на улице мимолетный взгляд на мои ноги, или к подруге детства, с которой мы идем в кино? А может, к преподавательнице французского, пожилой, но импозантной даме с искусственными рыжеватыми кудряшками? Или к рабочим-таджикам, делающим ремонт в квартире моих родителей? А то и к гонщику «Формулы-1», за которого я болею последние пять лет. Что мне вменит в вину эта придира? Пятиминутное опоздание или крошки от пирожного на столе? Полученные от двоюродной сестры подарки или слишком короткую юбку? Как мы потом помиримся? В постели? Но там меня поджидает другой персональный ад, связанный с почти целомудренностью наших отношений. Моя девушка снова станет стесняться своих слишком широких, по ее мнению, бедер и небольшой груди.
И не даст мне насладиться и подарить наслаждение.
У нее были идеальные бедра и самые очаровательные в мире небольшие грудки в виде груш. И соски идеальной формы. Но Вероника ненавидела свое тело. И грудь считалась одним из самых позорных фактов в биографии моей возлюбленной.
— Погляди! — с раздражением говорила Вероника, оглядывая себя. — Они свисают, как два мешка с мукой! Они похожи на половые тряпки! То ли дело твои… Крепкие и стоячие. А большие какие! На них можно носить чашки с кофе, как на подносе.
Насчет кофе она сильно преувеличивала. Во-первых, мне и в голову бы не пришло таскать на себе кружки с почти кипятком, слишком уж жестокое и бессмысленное развлечение. Во-вторых, размер моей груди казался Веронике куда больше, чем это было в действительности. Пожалуй, Веро путала В и D.
Интересно, а какой формы бюст у Мариам? Мало что можно угадать под толстым вельветовым халатом агрессивного ярко-красного цвета, напоминающим пальто. Сочетание фасона с материалом создавало просто идеальную форму для камуфляжа.
В одном я уверена: ее груди теплые и пахнут молоком. Молоком! Как хочется молока, оно бы смягчило мое горло, измученное никотином. Молоко из женской груди…
У Вероники она была почти ледяной, и я не могла представить, что там когда-либо появится молоко для вскармливания младенцев. Веро слишком боялась, что не нравится мне, а потому никогда не расслаблялась. И мерзла в моих объятиях в те редкие моменты, когда удавалось ее раздеть и склонить к интиму.
А детей она не хотела и не понимала самой идеи кормления грудью. Мол, к чему портить этот шедевр, созданный природой?