Придуманная женщина

В один прекрасный день я перестала пускать Паламарчука на свои уроки, так как его стиль поведения уже начали перенимать другие восьмиклассники.

Двоек за четверть мне ставить не разрешало руководство, поскольку наличие в журнале подобных оценок будоражило роно, оттуда приходили проверяющие, а их в школе не любили — да и где их любят-то? Помимо феноменальной неуспеваемости, ревизоров интересовали коммерческие делишки директрисы, сдававшей различные школьные помещения под склады для торгашей, офисы маленьких фирмочек и парикмахерские.

Но ко всеобщему счастью, разоблачить эту железно-гламурную женщину не удавалось, и она благоденствовала.

Никому не пожелала бы ее в качестве врага.

Когда я писала в школьной канцелярии заявление об уходе, директриса сочла своим долгом отчитать меня по полной программе.

— Какое вы имеете право бросать детей в середине полугодия? — язвительно поинтересовалась она.

— КЗОТ мне это вполне позволяет, — ответила я почти спокойно.

— А совесть?

— Не просто позволяет, но настоятельно требует исчезнуть отсюда навсегда! К тому же меня позвали в место, где я заработаю сумму, на которую можно жить.

Этот намек ее не смутил. У нас с директрисой были еще и финансовые счеты. Когда я переходила с преподавания в «колледжском» классе на ставку, мне было обещано платить по уже привычному тарифу за количество проведенных уроков. Но потом оказалось, что зарплата моя ничем не отличается от обычной ставки начинающего учителя.

— Договор был другой! — заявила я директрисе. — Я получаю в три раза меньше, чем мы договаривались изначально.

— Не напасешься денег на всех вас по спецтарифу платить, вы должны понимать, что финансовые дела школы не слишком блестящи, а потому я буду доплачивать лишь за два класса колледжа. Остальные пойдут из бюджета.

И вот накануне моего ухода директриса решила изобразить оскорбленную в лучших ожиданиях юную институтку.

— Елена Александровна, неужели вы уходите из-за денег? — возмущенно вскричала она. — А как же учительская честь?

— А нету ее у меня, плохой я учитель, уж простите. Не могу я на ваших ребятишек орать, как другие педагоги.

— На них не надо орать, надо завоевывать их авторитет! — дидактично наставляла меня директриса.

Она единственная во всей школе говорила с детьми спокойно. Но у нее был властный ресурс, и ученички прекрасно понимали, что это последнее место в районе, куда их взяли. И от воли этой красивой и суровой дамы зависит, останутся ли они тут или пойдут работать в четырнадцать лет.

Хотя случалось, когда и эту школу бросали.

— Насчет авторитета я бы вам порассказала кое-что. На мой взгляд, детей надо в первую очередь учить. А они не желают учиться. Вчера у меня зачет сдавала некая девушка Оля, существо с пустой, но красивенькой головой, так вот, она не смогла ответить на вопрос, где находится Западная Европа и какие там есть страны. Я заглянула в журнал на страничку географии. У Оли стояла за четверть пятерка. Угадайте, каким географическим регионом занимались они всю четверть со своим учителем? Западная Европа, конечно. Все страны по очереди. Говорят, у учителя географии огромный авторитет среди школьников. Только кому он нужен, этот авторитет?

Так я и ушла из этой школы. Решение было правильным, но по сей день иногда кажется, что мне следовало принять вызов и попытаться обуздать эту стихию.

Это гордыня во мне играет, я перфекционистка, а моя педагогическая деятельность оказалась провальной. Единственный полный провал в моей жизни! Вот порой и хочется вернуть все обратно и попытаться отстоять этот матч хотя бы под ноль.

Но тогда я уходила оттуда с легким сердцем. Думала, что подлечу расшатавшиеся нервы и займусь чем-нибудь более интересным, чем преподавание обществознания детишкам с девиантным поведением.

Заодно и курить брошу, а то после каждого рабочего дня за полчаса дороги до дома выкуривала сначала по одной-две, а потом и по пять-шесть сигарет, чтобы растворить в дыму Паламарчука, коварную директрису и краснолицего одиннадцатиклассника, предложившего мне у него отсосать.

О, если бы я догадывалась, как ошибаюсь! Мне не удалось успокоиться. Через неделю после увольнения из школы у Лешки выросла огромная шишка на шее.

Признаюсь, что в первый момент мне почудилось, что это директриса наслала на нас проклятие, прошипев в спину:

— Ты еще пожалеешь, девочка!

Сейчас она иногда звонит моей маме и расспрашивает, как у меня дела. И заметно расстраивается, узнав, что у меня все не просто нормально, но даже отлично. Ей было бы приятно убедиться в том, что я оказалась распоследним лузером, как и следовало ожидать.

Если у меня когда-нибудь случится по-настоящему трудный (но не трагический!) период в жизни, я разыщу эту мадам и расскажу, что ее печальнейшие предсказания сбылись. Она обрадуется, возликует, возможно, даже пустится в пляс (хотя и не покажет этого на публике, танец будет тайным), и это впрыскивание позитива в мировой разум поможет и мне. Черная полоса сменится радужной.

Не думаю, что чужое злорадство порождает зло. Это было бы слишком просто. Куда интереснее и правильнее генерировать добро, не желая того.

Когда у вас неприятности — сообщайте о них тем, кто изображает ваших врагов. Их радость способна погасить любые проблемы. Впрочем, радоваться чужой смерти или тяжелой болезни даже так называемые враги вряд ли могут. Потому стоит фильтровать истинные несчастья от мелких, но разрешимых проблем.

Один знакомый провинциальный литературный критик категорично утверждает, что сигарета в литературном произведении — это литературный штамп, призванный заполнить возникшую сюжетную или смысловую паузу.

Герои курят, автор тем временем отдыхает, а читатель страдает из-за никотиновых отношений творца и его творения.

Наверное, мне не стоит писать о важной роли курения в то рассыпающееся, рвущееся время. Штампы-штампы-штампы и так постоянно норовят меня съесть.

И сигареты тоже!

Сигареты — однозначное зло, даже если иногда они и помогают выжить.

Мне — человеку слабому и зависимому — они действительно помогали успокоиться и удержаться на плаву. Порой утомительный и почти безнадежный клочковатый мир исчезал на кончике сигареты, превращаясь в тонкий дымок. Сначала пропадали самые неприятные его фрагменты, затем нейтральный, под конец уходило даже то, что еще могло быть приятным.