Придуманная женщина

Им хотелось найти в моем лице подружку, как в моих предшественницах Марине и Кристине, но меня подобная перспектива не привлекала. Эмгэушный фирменный снобизм мешал мне поддерживать приятельские отношения с асоциальными типами и двоечниками, собранными со всего района. Даже подумать о таком было страшно. Кристине, предыдущему кумиру этих подростков, едва исполнилось восемнадцать, и она дружила с ученичками по полной: прогуливала с ними уроки («Собираем вещи и тихонько валим отсюда вместе»), ставила хорошие оценки всем («Это такой сильный класс! Пятерки по предмету у половины!»), курила на заднем дворе в кустах, стреляла у своих пятнадцатилетних подопечных сигареты, врала директору при всех, защищая какого-нибудь провинившегося разгильдяя… Конечно же ребятки Кристину обожали и предвкушали во мне нового товарища по играм «в школу».

А нарвались на строгую мрачную особу со склонностью говорить красиво, требовать много и не давать спуску ни в чем.

Однако по-настоящему держать дистанцию с противными детишками я не умела и постоянно страдала из-за этого.

Они хамили просто виртуозно! С невинным видом сообщали, что машина моего мужа, на которой тот подвозил меня по утрам, — полное дерьмо, изображали идиотов, высовывая язык и пуская слюни, отказывались выполнять мои задания, аргументируя это тем, что все равно придется в армию идти, и даже — верх остроумия! — предлагали мне отсосать. Когда я услышала это, окончательно поняла, что педагогика — не мое призвание. Точнее, не так: я осознала, что надо бежать, пока не поздно. После второго предложения отсосать я тресну мальчугана книжкой по макушке, а после третьего — выброшу его в окно и не испытаю из-за этого ни малейших угрызений совести.

Увы, мне было далеко до прекрасных героических учителей из книг и фильмов, которыми я восхищалась в детстве. Никаких «Больших перемен» и «Вверх по лестнице, ведущей вниз», срочно надо сматывать удочки и исчезать в неизвестном направлении, пока эти вахлаки не свели меня с ума, как нескольких других учителей этой школы. Все педагоги СТШ, кроме сверхчеловеческой директрисы, постоянно дергались и орали на детей и коллег по весьма безобидным поводам. Одна классная руководительница, дерганая мадам с красивыми усиками, как-то накричала на меня лишь потому, что я отпустила ее класс с последнего урока на пять минут раньше. Точнее, не весь класс, а тех, кто закончил писать контрольное задание. Дописали — ушли чуть раньше, чтобы не мешать другим.

Я искренне не понимала, чего от меня хотят. К чему весь этот шум? Пять минут! Не полчаса, не пятнадцать минут — пять!

— Мы отвечаем за этих ур-р-родов во время занятий! Если один из них р-р-решит выйти на улицу через окно, а ваш ур-р-рок еще не закончится, вы будете отвечать за его увечья! И я — как классный р-р-руководитель! Это уголовная ответственность, вы понимаете? — вопила усатая учительница, упирая на «р», а также размахивая руками перед моим лицом и угрожающе оттесняя меня к тому самому окну, в которое неплохо было бы вышвырнуть десяток-другой учеников.

— А часто они выходят через окно? И что будет, если это случится после звонка? Кто тогда будет отвечать-то? — невинным голосом поинтересовалась я.

— Если после звонка — то завуч! Слава богу, не мы! — завопила мегера, проигнорировав первую часть моего вопроса.

И такие инциденты происходили в этой школе постоянно. Завуч по техническим вопросам, болезненно худая особа с тонкими растрепанными волосами и тонкими дергающимися губами, была рекордсменкой по истерикам. Порой ее нравоучительные выступления во время урока слышались даже с другого этажа. А уж если этой чудесной даме, переживающей тяжелый ранний климакс, доводилось уловить посторонний шум в школе во время своего «окна», то пощады провинившимся не было. Каждый раз, когда завуч врывалась в кабинет, где я проводила занятия, я мысленно заключала сама с собой пари на мороженое.

Предметом аутоспора была возможность выбрасывания школьников или даже меня из окна, коль уж в этом учебном заведении так неравнодушны к окнам.

К чести отечественной педагогики, за полгода моего пребывания в СТШ ни одного человека или даже стула, покинувшего здание столь экзотическим способом, не было выявлено.

Однако мысли об окне в какой-то момент стали навязчивыми, и я решила ретироваться из этого места, пока сама не сиганула с подоконника. Тем более денежный вопрос эта работа никак не решала, поскольку с оплатой меня тоже слегка объегорили.

Позорное бегство с преподавательской стези свершилось после одной четверти общения с милейшими Паламарчуком и К°. Я устала от бессмысленной борьбы за детские души, которая не принесла бы мне удовлетворения, даже если бы я вышла из нее победителем. В лучшем случае я бы встретила эту победу равнодушием и апатией, четко осознавая, что делать подростков чище и добрей не настроена.

Видимо, это действительно призвание, и тот, кто вступил на этот путь, следуя голосу свыше, уже не сойдет в сторону.

Я же спрыгнула с подножки этого трамвая легко и весело, поскольку это был мой единственный шанс на тот момент обрести спокойствие.

За два месяца милейшие дети превратили свою учительницу в законченную неврастеничку.

Особенно усердствовал мой любимец Паламарчук, упорству которого мог бы позавидовать любой, если бы оное упорство не было направлено в пустоту.

От выяснения моих семейных обстоятельств — у меня, у других учителей, у учеников, да и черт знает где еще — мальчуган перешел к активной фазе покорения сердца избранницы. На каждом уроке он сообщал о начале нового этапа наших отношений: то выбран ЗАГС, в котором мы поженимся, то церковь, где нас ожидает батюшка (такой хороший батюшка, душевный!), дабы повенчать, то будто бы уже закуплены кольца. В ответ я вручила мальчику Семейный кодекс, велев как следует проштудировать.

К сожалению, это требование оказалось невыполнимым. Подросток настолько был дезориентирован в социуме, что просто не понимал, что от него хотят. Паламарчук радостно схватил Семейный кодекс, засунул в портфель, и больше я эту книжицу не видела никогда. Полагаю, милый мальчик по сей день дрочит на столь интимный подарок, если не выбросил его, не обнаружив иллюстраций из «Камасутры».

Паламарчука нужно было не обществознанию или основам права учить, а прививать навыки бытового поведения.

А это не входило в круг моих интересов, да и обязанности никак не затрагивало.

Играть в героя в тот момент и вовсе не хотелось.