Наследница пустоты

Внизу, в сотне метров от маленького дощатого причала, покачивалась рыбацкая плоскодонка. Старик в драной соломенной шляпе и парень лет пятнадцати, босой, с закатанными до колен штанами, осторожно выбирали сеть. Тяжёлая, толстая, она шла тяжело, и если старик тянул молча, то парень всё время что-то кричал, но ветер сносил слова в море. В сети билась редкая серебристая мелочь.

Воля с чего-то решила, что это кефаль. Или что тут у них вместо кефали. Не то чтобы она точно знала, как выглядит эта рыбка, просто вкусное это слово хорошо подходило к чудесной картине.

Белые чайки сходили с ума. Они вились над лодкой крикливой стаей, пикировали к самой воде, выхватывали рыбу прямо из сети. Старик лениво замахивался на них веслом, но чайки его не боялись.

По кромке прибоя, где галька была ещё тёмной после отлива, брёл кот. Полосатый, облезлый, с оборванными ушами, он шёл походкой воителя, проигравшего очередную войну. Остановившись, лапой потрогал медузу, выброшенную волной, отряхнулся брезгливо и дальше побрёл. Пара чаек, сидящая на камнях, проводила его равнодушными взглядами.

— Красиво, — задумчиво произнесла Воля. — У вас тут кино можно снимать.

— Откуда снимать? — не поняла её Ольга.

— Неважно. Просто красиво. Ты каждое утро приходишь сюда?

— Когда не болею.

Воля не ответила. Смотреть на море чужими глазами было… странно. Чужой мир, чужое тело, а мысли — свои.

— К чему снятся щенки? — неожиданно спросила она.

Ольга моргнула.

— Что?

— Щенки. Мне сегодня снились щенки. Трое. Один чёрный, один белый, третий… не помню. К чему?

— К дружеской помощи, — машинально ответила Ольга. — Так моя матушка говорила, она любила утром за кофе вслух читать сонник, я и запомнила. Если снятся щенки — жди дружеской помощи с неожиданной стороны.

— Уже легче, — мысленно хмыкнула Воля. — А то я уж подумала, что к собачьей жизни.

Они снова замолчали.

Они были очень похожи. Настолько, что Воля, впервые увидев своё новое отражение в мутном стекле, едва не вскрикнула.

Она-не-она. Даже руки у них одинаковые: овальные ногти на всех пальцах, кроме больших, с круглыми. Четверть с хвостиком века назад она выглядела именно так: худенькая, большеглазая, белокурая. Потом… потом всё изменилось.

Что за магия подселила её в тело практически двойника? Или даже в её собственное, только в других декорациях? То, что это не сон, Воля уже убедилась. Сны, как оказалось, они видели с Ольгой совершенно разные.

Рехнуться.

Солнце поднялось ещё немного, и море из серого стало изумрудно-зелёным, как бутылочное стекло.

— Ты вчера наговорила много совершенно непонятных мне слов, — тихо произнесла Ольга. — И сегодня. Спасибо.

— За что?

— Я в тебя потому и поверила. Остаться в твёрдом сознании иначе непросто.

Воля мысленно усмехнулась.

Девочка умненькая. Поумней, чем я была в этом возрасте. Хорошо.

— Я же кинолог… ну, это такой человек, который занимается собаками. Псарь, если по-вашему, — тщательно подбирая слова, ответила она. — Есть кинол… псари, занимающиеся борзыми, — борзятники.

Ольга молча кивнула, не сводя взгляда с моря.

— Это целая культура. Люди эти… ну… они говорят на своём языке*.

— Ты борзятник?

— Я? Нет, козочка, что ты! Просто в чатах болтали… Ох, лысые ежики, в обществе пересекались. Я там слов этих набралась. У меня тоже охотники, но другие.

— Ты сказала вчера, что цвет носа у Пустоты — по… подопрелая вощека. Переведи.

— Это значит, что пигментация носа ослаблена, мочка светлая. Обычно с этим бракуют.

— Переведи.

— Не пускают в разведение. Но у ваших собак всё непросто, хз что там в стандарте. К тому же, твоя Пустота очень старая, с возрастом это бывает.

Ольга промолчала. Потом тихо, будто оправдываясь, произнесла:

— Она ведь осталась последняя. Как я.

Воля хотела было сказать что-то резкое — про то, что сидеть и ждать смерти с моря погоды — это не судьба, а выбор. Но не сказала. Вместо этого спросила:

— Что у тебя вообще есть? Кроме суки, щенков и сарая, в котором ты спишь.

Ольга тяжко вздохнула, поморщилась и принялась перечислять.

Остров, на котором они жили, назывался Пантика. Четыреста квадратных вёрст скал, пляжей, садов, одичавших виноградников и пологого южного склона, где когда-то сеяли пшеницу. Принадлежал он Волынским по жалованной грамоте аж с романовских времён. Равно как и вся Киммерия — большой и богатый архипелаг. Ну… давно это было.

Теперь вся восточная половина острова была заложена по бумагам Императорского казначейства. А на оставшейся, помимо руин усадьбы — той самой, что была построена после Прорыва, а рухнула во время особенно сильного землетрясения через полгода после гибели Ольгиных родителей, — были ещё псарни, от которых осталась одна стена, конюшни, заросшие бурьяном, амбары с провалившимися крышами, деревенька — бывшее поселение для дворовых, ныне пустое, и даже гараж — да, самый настоящий, сложенный из дикого камня, с железными воротами, внутри которых пылился остов магического автомобиля ещё дедовских времён.

— А, и порт, — добавила Ольга.

Воля мысленно вскинулась.

— ЧТО⁈

Ольга гулко сглотнула.

— Порт. Ну… порт. Точнее, пристань. Малюсенькая. Два швартовочных места. Их арендовали. Тимофеем-лодочником.

— У тебя есть свой порт⁈

— Я же говорю — малюсенькая…

— Ты, владея островом… хорошо, половиной, и портом, грызёшь сухари⁈

— Кашу ем ещё…

Зарычала бы, если бы только могла, да вот голоса нет. Воле потребовалось несколько долгих минут, чтобы взять себя в руки и не орать на несчастную девочку. В сущности, будь ей сейчас те же нежные девятнадцать, смогла бы она совладать с подобным наследством? Нет. Это если себе не врать.

И когда она заговорила опять, тон её мысленного голоса прозвучал примирительно.

— Ладно. Разберёмся. Что из этого имущества заложено?

— Всё, — тихо ответила Ольга. — Кроме сарая, где мы живём. И Пустоты.

— Что именно — всё⁈

— Всё, что можно заложить. И перезаложить. И ещё раз.

— Бумаги-то есть?

— Понятия не имею. Наверное, есть, как не быть. Меня ими всё время пугают. В доме был сейф. Я… я туда не хожу.

— Почему?