Страница 5 из 19
Глава 3
Три дня. Я продержалась три дня.
Три дня я мастерски его избегала, используя все доступные приёмы конспирации. Передавала
информацию о пациентах через Ирину Петровну и других медсестёр — мол, занята, не успеваю,
пусть передадут. Исчезала из ординаторской при первых признаках его появления, как таракан
при включении света. На планёрках садилась в самом дальнем углу, уткнувшись в планшет с
таким сосредоточенным видом, будто решала уравнение теории струн. В столовую вообще
перестала ходить — ела бутерброды на посту, как в старые добрые интернатурские времена.
Игнорировать так игнорировать — у меня богатый опыт по этой части.
Он, казалось, принял правила игры. Не вызывал меня в кабинет, не пытался остаться наедине.
На планёрках обращался исключительно по фамилии и только с профессиональными вопросами. Но
его взгляды стали ещё более откровенными. Тяжёлыми. Голодными. Будто он вёл безмолвный счёт
— сколько я ещё продержусь, прежде чем сорвусь и сама приду к нему.
Я срываться не собиралась. Я вообще собиралась жить дальше: работать, лечить людей, есть
вкусную еду и не думать о том, как его губы чувствовались на моих. Не думать. Не думать!
Получалось отвратительно. Каждую ночь я ворочалась в постели, вспоминая этот поцелуй.
Каждое утро просыпалась с мыслью о нём. Каждый раз, заходя в ординаторскую, ловила себя на
том, что ищу его глазами.
На третий день я нашла на своём рабочем столе плитку шоколада. Хорошего, швейцарского, с
цельным фундуком и карамельной крошкой — именно такой, какой я люблю, хотя никогда никому об
этом не говорила. Под плиткой лежала маленькая записка, написанная размашистым мужским
почерком на обрывке рецептурного бланка: «Для восстановления нейронных связей после тяжёлой
смены. И просто так. А.В.»
Я прочитала. Покраснела. Потом рассмеялась в голос, напугав проходящую мимо медсестру
Людочку, которая чуть не выронила лоток с пробирками.
— Кира Александровна, у вас всё в порядке?
— Всё отлично, Людочка. Просто коллега передал привет.
Господи, он ещё и с юмором. Вот за что мне это? Ну почему я не могла влюбиться в
какого-нибудь скучного бухгалтера из налоговой, который пахнет офисной бумагой и говорит
только о квартальных отчётах?
Шоколад я, конечно, съела. И записку не выбросила — аккуратно сложила и спрятала в карман
халата. Для отчётности. Чтобы помнить, какой он коварный тип. И чтобы злиться на него, а не
на себя.
В пятницу был больничный банкет. Юбилей нашего заведующего отделением — пятьдесят пять лет,
дата круглая, пропустить нельзя. Я честно пыталась отмазаться, придумывая неотложные дела,
но Ирина Петровна, наш ангел-хранитель во плоти, проработавшая в этой больнице тридцать лет
и видевшая всё, сказала: «Кира, не дури. Иди. Платье красивое надень, туфли, а не эти твои
кроксы, и будь человеком. Хватит уже в халате ходить, людей пугать».
Пришлось идти. Спорить с Ириной Петровной — всё равно что спорить с тектонической плитой.
Бесполезно и чревато последствиями.
Я надела то самое платье. Тёмно-синее, почти чёрное при искусственном освещении, но при
свете отливающее глубоким сапфировым оттенком. V-образный вырез — достаточно глубокий, чтобы
намекать, но не настолько, чтобы кричать. Ткань мягко обнимала талию, скользила по бёдрам,
спускалась чуть ниже колена. Никаких рюшей, никаких «балахонов для пышек» — просто хорошее
платье, которое сидело так, будто его сшили специально для меня. Я покрутилась перед
зеркалом, и вдруг — впервые за очень долгое время — подумала: «А я ничего». Не «сойдёт для
моего размера». Не «лицо симпатичное, если не смотреть ниже». Просто — красивая женщина с
формами, которые в этом платье выглядят чертовски аппетитно. Я даже подмигнула своему
отражению и сказала: «Ну, Кира, давай покажем этому столичному снобу, что он теряет».
Надо ли говорить, что, когда я вошла в банкетный зал, первым, кого я увидела, был он.
Артём стоял у барной стойки с бокалом минеральной воды и разговаривал с начмедом.
Тёмно-серый костюм, белая рубашка с расстёгнутым воротом — без галстука, верхняя пуговица
свободна, открывая ямочку между ключицами. Он что-то говорил, жестикулировал бокалом, но,
заметив меня, замер на полуслове. Поставил бокал на стойку. Медленно, очень медленно обвёл
меня взглядом — с головы до ног, — и я буквально увидела, как дёрнулся его кадык, когда он
сглотнул. Он извинился перед начмедом, даже не глядя на него, и пошёл ко мне.
Целенаправленно. Как ракета, захватившая тепловую цель.
— Добрый вечер, Кира Александровна.
— Добрый вечер, Артём Сергеевич.
Он взял мою руку и поднёс к губам, но не поцеловал — задержал в своей, глядя на меня поверх
моих костяшек.
— Вы сегодня… — он сделал паузу, подбирая слово. — Сногсшибательны. Я серьёзно. Я сейчас
чуть не забыл, о чём говорил с Николаем Петровичем.
— Спасибо. Вы тоже выглядите неплохо для человека, который всю неделю спал по четыре часа и
оперировал как проклятый.
— Вы следите за моим графиком?
— Я слежу за расписанием операционных. По долгу службы.
— Конечно. По долгу службы.
Мы обменялись ещё несколькими светскими фразами — о погоде, о больничных новостях, о
юбиляре, — но это была лишь оболочка. Тонкая плёнка цивилизованности, под которой кипело
что-то гораздо более горячее, тёмное и опасное. Весь вечер я чувствовала его взгляд на себе.
Каждый раз, оборачиваясь, встречалась с ним глазами. Он не танцевал, хотя несколько женщин
из персонала явно намекали. Не пил алкоголь — только минералку. Не флиртовал с молоденькими
интернами, которые стайками кружили вокруг нового красивого начальника, как мотыльки вокруг
лампы. Он просто стоял и смотрел на меня. Ждал.
Примерно через час я вышла на балкон подышать. Зал был душным, музыка слишком громкой, а
мои мысли — слишком громкими, чтобы оставаться среди людей. Прохладный осенний ветерок
приятно холодил разгорячённую кожу. Город внизу мерцал огнями — жёлтые окна домов, красные
габариты машин, неоновая реклама супермаркета на углу. Я облокотилась на перила и глубоко
вздохнула.
— Вы замёрзнете.
Я обернулась. Конечно, он. Кто же ещё. Никто другой не стал бы выходить за мной на холодный