Замошье

Дальше Дуне слушать не стала — уложив зеркало в корзину, поспешно вышла во двор. Оскальзываясь на снегу, с устроившейся на плече мышухой, побрела в сторону Кулиного дома. Накатила привычная в такие моменты слабость, и Дуня, наверное, упала бы, если б не Антоха. Ничего не говоря, староста подхватил ее под руку и проводил до Кули. И уже во дворе скупо поблагодарил за Аглаю, едва успев опередить икотку.

— А вот я, а вот я, а вот я! — заверещала та дурниной. — Я благодарить не стану! Не стану! Прокляну-у-у!

Сделавшееся несчастным лицо Антохи вытянулось. Он затряс головой давая Дуне понять, что не думает так, что не хочет произносить эти слова, но икотку несло.

— Чтоб тебе домовой печку водой залил! Чтоб тебе кикимора волоса повыдергала! Чтоб банник под каменку затолкал… — верещала икотка на всю улицу, и со стороны дома Панасовны к ним медленно подтягивалось трио сестриц Ипатьевных.

Не желая давать бабкам повода для сплетен, уставшая, плохо соображающая Дуня выхватила из корзинки зеркало и, выставив его перед старостой, пробормотала глухо:

— Забери её!

Поверхность стекла взблеснула и погасла.

— Ииии… — тоненько взвыла икотка. — Иииююююййй…

Антоха побагровел, схватился за горло, заскреб по коже ногтями.

— Кашляй! — крикнула ему Дуня. — Прокашляйся! Быстрее!

Староста пытался что-то сказать, но только сильнее выкатывал глаза, а в груди сипело и клокотало.

— Ииииййй… — заходилась изнутри визгом икотка. — Йййахххааа…

Позади старосты воздвиглась младшая Ипатьевна и долбанула его кулаком по спине.

— Кххх… Кхаааа! — грянул Антоха и закашлялся.

Что-то маленькое черным пятном вылетело из его рта и, врезавшись в зеркало, втянулось под стекло.

— Икотку! Икотку! Икотку забрала! — два старшие сестрицы переглянулись и понесли по деревне новость. — Хозяйка! Хозяйка молодая из старосты икотку изгнала! Излечила Антоху!! Излечила!!!

— Кажется… кажется ты правда ее прогнала! Я её не чувствую! Не слышу её голоса! Её больше нет! Я свободен!! — Антоха промокнул лоб клетчатым платком и сунул его в Дунину корзинку. Не поблагодарив, припустил по улице за бабками. — Нужно сказать Аглае! Порадовать её!

Дуня не заметила ни платка, ни бегства старосты — привалилась к забору, пытаясь справится с головокружением.

— Все хорошо, хозяюшка! — верная Марыська успела вовремя, за ней семенил дед Фиодор.

Вдвоем они ввели Дуню в дом бабки Кули, дед вызвался подождать снаружи, а Марыська с мышухой проследили за тем, как Дуня укладывает в корзину второе зеркало, как протягивает сгорбившейся постаревшей Куле клетчатый платок, чтобы та отерла им слезы с лица.

— Ненавижу! Ты! Приперлась в деревню! Никто не звал! А ты приперлась! Все испортила! Ненавижу! Отомщу!

— Умолкни, старая. — шикнула на бабку Марыська. — Сидишь — ворохнуться не можешь без разрешения. А все туда же. Мстить собралась.

— Пойдем, Марыся. — Дуня держалась из последних сил. — А вы… — она обернулась к бабке. — Вы можете жить обычной жизнью. Делайте что хотите.

— Обычной?.. — бабка запнулась и вдруг разразилась визгливо. — А ты! А ты! А ты! Вон пошла! Убирайся! Подсадила меня к старухе! Заточила в немощных телесах! С Антошкой хоть весело было! Аглаю-корову подразнить! Посмеяться! А здесь и поговорить не с кем! Ни с бабкой, ни с бисем, что в платке прячется. У Антошки этих бисев полный подвал! Ты знала? Знала? Знала?

— Хозяюшка! Да ты никак и правда Антохину икотку Куле сосватала? — восхитилась Марыська. — И правильно! И молодец! Когда только успела?

— Кажется там, во дворе… через зеркало…

— Зеркала верни! — Куля попыталась перегородить проход, но попятилась под гневным взглядом козы и, согнувшись пополам, проверещала изменившимся голосом. — Нечего! Нечего! Нечего возвращать! Не хотим зеркала! Разбей их! Разбей их! Разбей оба!

— Тебя забыли спросить, что с ними делать. — фыркнула Марыська. — Ты лучше за новой квартиранткой следи. Язык у нее что помело.

До дому Дуне помог дойти дед Фиодор, придерживал ее бережно и все бормотал про внука.

— Я жду… Мы ждем, что поможешь. Что не оставишь… Мы с Минькой верим тебе.

От этих слов Дуня почувствовала себя еще хуже. Миньке следовало помочь в первую очередь. А уже потом возиться с остальными. Но как перенестись в прошлое она не знала.

Чуткая Марыська с разговорами не лезла, только сочувственно сопела под рукой. Остальные же помощники, увидев удрученную Дуню заохали было, забросали ее вопросами, но спохватились под строгим взглядом козы и бросились помогать: Хавроний потянул с обессилившей Дуни шубейку, Поликарп Иваныч забрал корзинку с зеркалами, Звездочка поднесла стакан с пузырящейся желтоватой жидкостью и велела ее поскорее выпить.

— Что это? — Дуня с подозрением понюхала напиток.

— Комбуча! — торжественно объявил Поликарп Иваныч. — Настой чайного гриба! Я под нее дубовую бочку сладить хочу, чтобы вкус лучше раскрылся.

— Откуда у вас гриб… — начала было Дуня и замолчала, вспомнив об уникальной перьевой метелочке.

— Ты пей, хозяюшка. Да к печке иди. После такой работенки отчитать себя нужно, всякое ведь могло от Кули понацепляться. — поторопила Дуню Марыська.

Дуня послушно глотнула и зажмурилась. Комбуча отдавала приличной кислинкой и походила вкусом на сухое вино. Пузырьки как у газировки приятно щекотали небо, и Дуня выпила все до дна, хотя ей и не хватило сладости.

— Кисло тебе, хозяюшка? — Поликарп Иваныч внимательно следил за реакцией Дуни. — Надо было посильнее разбавить.

— Пойдёт! — Дуня поморщилась и слабо улыбнулась. — Только сахара маловато.

— Добавим! Непременно добавим! — заулыбалась Звездочка. — Я в сезон, как ягоды пойдут, еще и клюковки положу… Хочу попробовать разные вкусы…

Раздевающаяся у печки Дуня согласно кивала — на разговоры не было сил.

Потом она долго шептала в топку, и пламя весело гудело в ответ.

Потом послушно пошла в баню, там и заснула прямо на полке, пока банные духи обихаживали ее тело.

Проснулась в доме уже ближе к ночи, бодрая и очень голодная.

Звездочка как раз собирала ужин.

Вкусно пахло мясной прожаркой и свежевыпеченным хлебом.

Марыська негромко отчитывала за что-то непоседливую мышуху, домовой с хлевником делились впечатлениями о комбуче.

— Перчика бы в нее, чтоб поострее… — со знанием дела гудел Хавроний.

— Можно и перчика, — соглашался Поликарп Иваныч. — И сольцы.