Замошье

Глава 8

Время, проведенное в бане Дуня запомнила смутно — было жарко, дышалось тяжело, легкие похлопывания липового веника с непривычки казались грубыми и неприятно обжигали кожу.

Звездочка терла ее резко пахнущим мылом. Окатывала водой. И снова терла. Хлопотун носился вокруг, подавая кикиморе нужное и пронзительно стрекоча.

Потом Дуне велели улечься на полок, стали натирать масляным, ароматным. Дуня почти расслабилась, и в этот момент кожу продрали чем-то острым, зашептали чуть слышно: «Все хорошо, Хозяюшка. Всё хорошо! Так надо». К голосу кикиморы присоединился еще один — незнакомый, скрипучий, неприятный. Дуня хотела посмотреть — кто говорит, её быстро и умело начали нахлестывать веником.

— Эх, жалко крапивного веника нету! Крапивный лучшее всех уважаю! Обещай, хозяйка. Что нарвешь крапивки на веники! Слышь, хозяйка? Пообещай мне!

— Обещаю! — прохрипела Дуня, мечтая, чтобы удары прекратились. Но воодушевленный её обещанием проситель заработал еще истовее.

Потом Дуню напоили чем-то горько-пряным, обернули в полотенце. Подхватили под руки, повели куда-то. Тот же голос похохатывал вслед: «Совсем сомлела, девица. Хорошо разобрало с непривычки».

Дуня пыталась разлепить глаза — посмотреть на говорившего. Но засыпала, засыпала.

Последнее. Что она услышала сквозь сон — было недовольное восклицание Марыськи о том, что совсем умучили хозяюшку. И оправдывающееся бормотание Звездочки в ответ, что новая банница маленько перестаралась — угодить хотела да понравиться.

Наконец все успокоилось. И стало тихо.

Пригревшаяся Дуня провалилась в яркий тревожный сон, спутав его с явью.

Она медленно плыла над тропинкой, а из тумана, поглотившего мир, выныривали пугающие фигуры, в которых мало что сохранилось от человеческого. Лица, поросшие шерстью; руки с загнутыми острыми когтями; тела, облаченные в просторные длинные хламиды, под которыми угадывалась животная стать.

— Беги, беги… — шептали они. — Замошье тебя высосет. Не оставит души… Ты видишь, что с нами стало… Ты тоже будешь такой… Хочешь? Хочешь?

— Не хочу! Не буду! — бормотала Дуня, пытаясь увернуться от тянущихся к ней рук.

— Тогда беги, пока можешь! Беги, пока луна не прокатилась!

Дуня хотела остановиться — спросить, что означают слова про луну, но из тумана вдруг показался мужичок в черной фуфайке и желтым хохолком надо лбом. Кривовато ухмыльнувшись, он протянул Дуне пышную красную розу. И, прежде чем подумать, она приняла цветок.

Послышался громкий хлопок. Лицо мужичка порвалось, ссыпалось соломой на землю, а на его месте возникла бабка Куля, прикрывающая рукой еловую шишку на месте носа.

— Взяла! Взяла цветок! Взяла! — довольно заблажила она, притоптывая. — Теперь не отвертишься! Теперь не избавишься! Заберет к себе! Уведет за лес! В поле похоронит. Там навсегда и останешься!

— Кто заберет? Что вы несете? — Дуня хотела бросить стремительно засыхающую розу, но та будто прилипла к ладони.

— И останется! И останется! И пусть, и пусть, и пусть! — проверещал чертиком выскочивший из тумана Антоха. Он состроил Дуне дурашливую гримасу, закивал, заперхал. — Нечего, нечего, нечего претендовать! Когда главного не понимаешь, дурёха! Никакая ты не хозяйка. Не быть тебе ведьмой в Замошье! Не быть! Не быть! Не быть!

Дуня попыталась оттолкнуть глумливого старосту, но руки с мерзким чавканьем погрузились в его грудь. В тот же момент кожа на лице Антохи поползла вниз, обнажая желтые кости черепушки. А изо рта высунулась муха с женской уродливой головой — захохотала басом, зачастила про Дунину глупость и легковерность.

— Глупая! Глупая1 Глупая! Никакуха! Не быть тебе здеся главной. Не быть! Не быть! Никакая ты не хозяйка!

— Хозяйка! Хозяйкааа! Проснись, хозяйка!

Дуня вскинулась на голоса и едва не свалилась с кровати. Над ней склонилась кикимора, в зыбком свете свечи показавшаяся поначалу одним из привидевшихся во сне чудищ.

— Сон дурной сгинь, сгинь, сгинь! — Марыська брызнула на Дуню водой. Холодные капли подействовали отрезвляюще — Дуня смогла вынырнуть из кошмара.

— Ты так кричала! Так билась! — прогудел из-за печки домовой. — Я уж думал — не хохря ли с мохрей заявилися. Они за тутошние кошмары отвечают.

— Нету им ходу в дом, — отмахнулся коза и взмекнула испуганно, показав копытцем на Дунину руку. — А это что у тебя, хозяюшка? Никак солома??

— Она… — выдохнула Звездочка испуганно. — Ох, хозяюшка! Перестрял таки тебя соломенный жених?!

— Куля его навела! Точно она! — Марыська замельтешила по закутку. — Подкинула нам заботы! Вот же неугомонная бабка! И ведь себе хуже делает! Мало ей шишки! Мало! Нужно было поощутимее что-то. Чтобы уж пробрало так пробрало!

— Это была роза… — пролепетала Дуня, разглядывая несколько хилых соломинок, зажатых в пальцах.

— Откуда у нас розы! Или ты забыла?

— Нет. Помню. Но это был всего лишь сон? Все понарошку… правда?

— В Замошье понарошки не бывает! Кого еще видала в том сне? Рассказывай!

Поморщившись, Дуня назвала Антоху с икоткой. И жутких полузверей-полустарух, что советовали ей бежать.

— Они говорили про луну. Что она должна прокатиться.

— Должна. В Замошье луна раз в неделю появляется. Два только висеть отказывается. Прокотится по небу колобком и снова в землю уйдет.

— В землю?

— Ну да. Из земли вылетаеть и туда же скатывается. Будто ты не знаешь. — фыркнула Марыська, и Дуня благоразумно промолчала. Не место и не время было для всеобуча.

— От соломы нужно избавляться… — Марыська понюхала сухие стебельки. — Ни к чему тебе, хозяюшка, соломенное пугало. На истонченную луну их сожжем. А до тех пор оберег носить будешь, чтобы тот с собой не увел.

— Еще чего! — передернулась Дуня, вспомнив неприятное лицо мужичка-одарителя. — Я сама с ним не пойду. Я же не девочка-несмышленыш.

— Не зарекайся. Заболтает и уведет! Ты того и не заметишь. Взяла же цветок у него?

— Взяла… — повинилась Дуня. — Как-то само собой получилось. Что ему от меня надо?

— Так что надо… невесту… — удивилась кикимора. — Он же жених. Ему положено невесту… Вот и ищет, только никак не найдет. Наши то все ученые. Никто у него цветок брать не хочет. А ты вот взяла. А это равносильно согласию.

— Какому еще согласию? — Дуня поежилась от проскользнувшего по спине холодка и посильнее запахнулась в одеяло.

— Ну так ясно какому. Что ты готова стать ему подругой-женой.

— Глупости!