Выстрел милосердия

Члены съемочной группы обменялись недоверчивыми, но в то же время предвкушающими взглядами. Грип заметил, что Роберт больше не выглядит скучающим — он выпрямился, а на его губах появилась кислая усмешка.

Необычным было не то, что прозвучали резкие слова, а то, что перчатку бросил режиссер — да ещё и совсем юный, заменяющий основного. Более опытный режиссер, разумеется, дал бы актеру доиграть дубль до конца, а уже потом отвел бы его в сторону и дипломатично высказал свои замечания. Грип знал, что это может закончиться только одним.

Несколько раз сглотнув — под кожей на его лице ходили желваки, — Кристиан Боэнг подался вперед и произнес негромко, но так, чтобы каждый в помещении отчетливо услышал каждый слог:

— Послушай, дорогая. Самый старый трюк в учебнике для новичков — заявить о себе отцеубийством в самом начале. Поверь мне, я и сам через это проходил. Но это нужно делать с некоторой утонченностью, понимаешь? Думаю, все присутствующие сейчас увидели короля в глубокой и искренней скорби. Искренней, потому что она на самом деле настоящая. Если ты не забыла, вчера мы тоже потеряли летчика. Антона Вама. Человека, который умел летать. Так что я предлагаю тебе вернуться на стул, который тебе одолжили на время, и закончить этот дубль без дальнейшего неуместного вмешательства. Договорились, дорогая?

Кида стояла неподвижно, плотно сжав губы. Грип видел, как её кулаки сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. Он затаил дыхание. Ведь это была лучшая сцена, которую они видели на этих съемках за все время.

— Представь, — сказала Кида и вынуждена была остановиться, потому что её голос дрожал. Она снова перевела дыхание: — Представь что-то из своей собственной жизни, что имеет к этому отношение. Только на этот раз сделай так, будто тебе не всё равно. Ладно?

Кристиан посмотрел на неё — на этот раз с крайним изумлением. Кида развернулась на каблуках и направилась обратно к своему креслу. Села, уставившись в монитор: — Работаем, — скомандовала она.

— Что это, мать твою, сейчас было? — прошептал Нильс на ухо Грипу.

— Понятия не имею, — ответил Грип. И он действительно понятия не имел.

Власть — это приятно. Все очень просто. Не обязательно даже ею пользоваться, достаточно просто знать, что она у тебя есть. Ну да, время от времени пользоваться ею все же приходится, хотя бы для того, чтобы доказать себе и остальным, что эта власть реальна. Восстановить порядок, пока его не поглотила энтропия. Неиспользуемая власть рано или поздно сгниет и испарится. У меня больше власти, чем кто-либо догадывается. Они могут уловить её мимолетный отблеск, прийти в ужас, когда осознают её масштабы, когда поймут, что пешка дошла до противоположного края доски и превратилась в самую могущественную фигуру. Но в основном я держусь в тени. Собираю информацию, строю планы. Наношу удар. Отступаю назад. И затем, когда история завершена, я — и только я — знаю, что она принадлежит мне. Да, знание — сила, и быть тем, кто знает то, чего не знают другие, невероятно возбуждает. Но это может быть и довольно угнетающе. Быть зрячим среди слепых — одинокая доля. Сцену, которая только что разыгралась перед всеми работниками этой картины, не понял никто, кроме меня и ещё одного человека. Да и как они могли понять? Они, как я уже сказал, слепы и видят лишь собственную роль во всем этом. Сначала я создам элементы мозаики, а затем соберу их воедино и покажу им картину целиком, общую картину. Это, кстати, было бы отличным названием. «Общая картина». Но я не стану ничего менять сейчас, не стану импровизировать, я буду следовать сюжету так, как он задумывался с самого начала. Я уже предвкушаю, как буду писать следующую главу. Они просто рты раскроют от ужаса.