Выстрел милосердия

Глава 43

Утренний свет пробивался сквозь грязное окно и падал на желтую бумажную папку и газету, лежавшие на письменном столе в тесном кабинете.

Газета была раскрыта на развороте, посвященном убийствам в кинематографической среде Осло. Актер средней руки заявлял, что продолжать съемки сейчас, когда режиссер убит, — это неуважение, на что продюсер возражал: автозавод ведь не останавливает производство машин, даже если умирает его генеральный директор.

Правая рука Трима Хёугена нащупала рычаг под сиденьем и откинула назад высокую спинку кресла. Он положил голову на коричневую кожу, обеими руками приподнял жир на животе и мгновение поглядел в потолок, прежде чем закрыть глаза. Он был так возбужден, что попросил разрешить ему быть активным, но получил отказ. Давненько никто не говорил так прямо и без лишних предисловий, что положительный отзыв консультанта с его стороны будет вознагражден прямо здесь и сейчас лучшим минетом, какой ему когда-либо делали.

Тритмент киносценария лежал в коричневой бумажной папке на его столе — этот полный надежд соискатель, очевидно, полагал, что шансы проекта возрастут, если передать его напрямую консультанту Триму Хёугену. И Трим вовсе не собирался просвещать парня насчет того, что внештатный консультант не может сам решать, какие проекты пойдут на рассмотрение. Ну да черт с ним, Трим всегда мог отправить тритмент в NFI, написать, что в нем что-то есть, и попросить их передать его другому консультанту. Особых угрызений совести он тоже не испытывал, ведь минет оказался вовсе не таким, как было обещано, а, честно говоря, довольно дилетантским. Да и сам исполнитель не отличался особой привлекательностью и к тому же давно вышел из его любимого возраста. Но понятное дело: когда тебя, как Трима Хёугена, разжаловали во фрилансеры, твой вес вырос до ста тридцати килограммов, а сам ты больше не внушаешь былого трепета — или хотя бы страха, — приходится снижать планку. Как бы то ни было, он так давно не вступал с кем-либо в интимную близость, что кончил очень быстро.

Претендент на получение киносубсидии принял семя, но глотать не стал, а отвернулся с вытаращенными глазами. На миг Трим испугался, что парень испачкает ковер в кабинете, за чистку которого Триму пришлось бы платить из собственного кармана. Но бедолага достал из кармана пластиковый пакет, прижал его ко рту и издал звуки, до жути похожие на рвотные позывы. Триму пришло в голову, что паршивая техника минета, возможно, объяснялась тем, что соискатель занимался этим впервые. Что ж, по крайней мере, хоть какое-то утешение.

— Я посмотрю его сегодня вечером, — соврал Трим, натягивая брюки.

— Огромное спасибо!

Трим подошел к окну и услышал, как за его спиной закрылась дверь. Было пасмурно, но отблеск снега все равно так больно резал глаза, что ему пришлось вытереть слезы. Или это просто подступала очередная депрессия? Он посмотрел в сторону павильона А. Двое парней в форме Королевских ВВС стояли на улице и курили. Их веселый, беззаботный смех долетал прямо сюда, и он невольно вспомнил эпитафии со средневековых могил. Когда-то я был таким, как вы, скоро и вы станете такими, как я. Эта индустрия строилась на мечтах, сбыться которым суждено было лишь у немногих. И тем не менее она вербовала детей кинематографистов, словно эта мечта была наследственным недугом.

Его собственный отец был самым обычным режиссером — из тех, кому удалось снять лишь одну картину, а всю оставшуюся жизнь пришлось биться за шанс повторить попытку. Он говорил Триму, что если у того есть творческие амбиции, то лучше стать краснодеревщиком: никто не может помешать тебе сделать красивый стул, а кто-нибудь, возможно, даже согласится за него заплатить.

Трим почувствовал, как подступают слезы.

Да, это была депрессия, он чувствовал черного пса, притаившегося в коридоре. Его он тоже унаследовал. Когда он нашел отца в подвале, он дал покойнику обещание. Пообещал исполнить его мечту. Но когда черный пес нависал над ним, он порой думал, что обещание можно сдержать двояко, ведь у отца было две мечты. Создать что-то прекрасное. Или уйти из этой жизни.

Он опустил продырявленную рулонную штору.

Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но он ответил.

— Да?

— Надеюсь, я не отвлекаю, но...

— Я же сказал, что посмотрю сегодня вечером!

— Простите? Меня зовут Роберт Брандт.

— О, прошу прощения, Брандт, я подумал... Чем могу помочь?

— Я сценарист и...

— Я знаю, кто вы.

— Отлично. У меня есть проект, который я хотел бы вам показать.

Трим закрыл глаза, подступала головная боль — верный спутник черного пса.

— Если вы хотите подать заявку на грант в NFI, вам нужно отправить её им, Брандт. А они уже решат, стоит ли отдавать её на оценку внештатному консультанту.

— Я знаю. Но поскольку вы фрилансер, я подумал, что мог бы заплатить вам за помощь в оформлении заявки, чтобы повысить шансы заинтересовать NFI. Выделить правильные аспекты, нажать на нужные кнопки. Вы ведь лучше кого бы то ни было знаете, что они ищут.

— Послушайте, Брандт, с этической точки зрения...

— Я плачу хорошо. Очень хорошо. И конфиденциально.

Трим почесал живот, сообразив, что этот тип упустил одну немаловажную деталь. И думал Трим вовсе не о переходе этических границ. А о том, что Роберт Брандт позвонил ему, по всей видимости, даже не помня его. Не помня того, что произошло тогда. Неужели такое возможно?

— Послушайте, Хёуген, давайте встретимся у меня сегодня в пять часов дня. Вам удобно?

Трим снова закрыл глаза. Да, конечно же, люди забывают. Он помнил имя, но голос в трубке не вызывал в памяти никакого лица. В сущности, это приносило утешение. То, что все, абсолютно все, рано или поздно предается забвению. Он прокашлялся:

— Пожалуй, получится.

— Отлично. Адрес: Лунскоттвейен, 43. Обойдите главный дом и спуститесь к амбару, который стоит там под соснами. Я буду один и н-никому не говорил, что собираюсь связаться с вами. Предлагаю вам тоже никому об этом не упоминать. Да, и буду признателен, если вы придете вовремя, Хёуген.