Выстрел милосердия

— Потому что это только для немногих избранных. Помню, например, одного молодого человека, да практически мальчишку, который был так самоуверен. Говорил, что ждет лишь одобрения от кинофонда и инвестора, пообещавшего им деньги. Он был так счастлив. Я думала, что каждый день, когда он не получал от них новостей, был для него счастливым днем, потому что мечта продолжала жить. Но Брандт был другим. Он злился. Он воспринимал как личное оскорбление то, что всякие идиоты снимают кино, тогда как ему приходится ждать и тем временем писать идиотские сценарии для других идиотов.

— Он был на похоронах Фелиции.

— Да, я видела его, и меня это не удивляет. Он был безумно в неё влюблен.

— Насколько я понял, многие были в неё влюблены?

— Да, но у Брандта все явно зашло глубже. Я поняла это в тот день, когда гримировала Фелицию, и вошел Брандт. Он посмотрел на неё и спросил, почему костюмеры подобрали ей бюстгальтер пуш-ап, если она играет пятнадцатилетнюю. Фелиция ответила, что никакого пуш-апа нет — она беременна. Роберт весь побледнел, лицо у него стало серым, и он выбежал в соседнюю гардеробную, но мы обе слышали, как он там рыдал.

— И она действительно была беременна?

— Да!

— Хм. Знаешь, от кого, и что стало с ребенком?

— Никто так и не узнал, кто отец. Ребенка отдали на усыновление, и так, наверное, было лучше всего, потому что Фелиция к тому времени уже была наркоманкой. Она не могла заботиться о ребенке. Да и о себе самой тоже, к сожалению. — Ламай пробормотала несколько слов на языке, который, как предположил Харри, был тайским, и подержала палочку благовоний над пламенем одной из свечей. Приятный аромат тут же наводнил комнату.

— Роберт Брандт, — сказал Харри. — Ты когда-нибудь думала о нем как о человеке, способном... причинить кому-то вред?

— Вы имеете в виду, мог ли он, по моему мнению, навредить Фелиции?

— Думаешь, мог?

Ламай задумалась. Затем покачала головой: — Только не Фелиции. Он любил её слишком сильно.

— Но... другим?

— О да, — сказала она. — Вы ведь знаете, что наши прошлые поступки определяют карму, которую мы излучаем, верно?

— Ты хочешь сказать, что у Брандта плохая карма?

— Очень плохая. В нем живет смятение. Потому что им владеет kilesa[59].

— А это что?

— Ненависть. И вожделение. Он хочет обладать всем. А если не получит, то сожжет все дотла.

Харри кивнул: — Как я уже сказал, Ламай, тебе не нужно о нем беспокоиться. Это не связано с твоими грехами.

— Из-за него, может, и нет. Но из-за других... — Она посмотрела на него снизу вверх: — Когда мы получим страховку, они придут сюда и заберут её, верно? Тот, который говорил по-датски.

Харри посмотрел на неё, прежде чем ответить: — Этого я не знаю, Ламай.

Она быстро улыбнулась: — Конечно не знаете. У вас много дел, Харри. Идите и занимайтесь ими.

— Спасибо за чай.

— И вам спасибо, Харри.

Спускаясь по лестнице, он думал о вопросе, который едва не задал. Могла ли она почувствовать и его карму тоже? Холодное излучение прошлых поступков. Прошлых предательств.

Грип убрал два деревянных бруска, пока бест-бой придерживал камеру.

— Готово, — сказал он, и его помощник снова опустил камеру.

— Так лучше, — крикнула Кида Ширер из-за монитора. На вчерашнем собрании руководителей цехов она предупредила, что при съемке короля Хокона камера всегда должна находиться чуть ниже уровня его глаз. Это делалось для того, чтобы придать персонажу авторитет, значительность и достоинство. Однако Грип заметил, что Вам избегал этого заезженного приема; напротив, казалось, он хотел сделать фигуру короля менее внушительной, а не наоборот.

Но теперь главной была Кида.

Казалось, все занятые в производстве собрались у расставленных по студии мониторов. Пришел даже ассистент монтажера Тим Каландер, которого обычно и видно-то не было. Роберт, разумеется, тоже присутствовал, хотя всем своим видом демонстрировал скуку. Грип подозревал, что они пришли посмотреть, справится ли Кида с переходом от директора площадки к режиссеру. Если нет, продюсеру придется искать кого-то более опытного.

Или они просто потянулись друг к другу после убийства? Сплотились теснее вокруг племенного костра ради утешения. И потому что так казалось безопаснее.

Грип встал вплотную к Черно, чтобы посмотреть на маленький монитор над камерой. Лицо Кристиана Боэнга, исполненное глубокой серьезности, заполняло экран.

— Видишь, как они похожи? — прошептал Черно.

— Ну да, — сказал Грип. — Гримеры отлично поработали.

— Я не про Кристиана и короля Хокона, — все так же шепотом произнес Черно. — Про Кристиана и Киду.

Грип покосился на молодую девушку, затем снова на Кристиана за письменным столом. Он никогда не задумывался об этом, но теперь понимал, что Черно абсолютно прав. Разумеется, дело было не в коротко подстриженных рыжих волосах и не в нескладной, мальчишеской фигуре, а во взгляде. В подбородке. В носу. Кида выросла в приемной семье в провинции, но свою первую работу директора площадки получила в таком юном возрасте, что ходили слухи, будто кто-то протолкнул её туда. Конечно, в их семейном бизнесе кумовство давно уже стало правилом, а не исключением, но на Кристиана Грип никогда бы не подумал.

Оператор и звукорежиссер доложили о готовности, хлопушка щелкнула, и новый директор площадки крикнул: «Начали!»

Сцена была неполной — всего лишь досъемка кадра, где король читает письмо о сбитом норвежском летчике, гибель которого подтверждает французское Сопротивление. Крупный план с медленным наездом камеры под текст письма, зачитываемый закадровым голосом, который должны были наложить на постпродакшене.

Грипу казалось, что все идет гладко, поэтому он немного удивился, услышав голос Киды прямо посреди дубля.

— Стоп!

Звук, свет и камера с недоумением посмотрели на директора площадки, которая лишь пожала плечами. Кида поднялась со своего места и подошла к письменному столу.

— Ну? — спросил Кристиан, приподняв бровь и заговорив королевским голосом — глубоким, мощным баритоном, какого и требовал продюсер, а вовсе не тем гнусавым, слабым голоском, что звучал на старых радиозаписях короля.

— Тебе не всё равно? — спросила Кида.

Брови Кристиана взлетели ещё выше: — Прости?

— Это был твой человек. Норвежский летчик, отдавший свою жизнь. И теперь ты, отец нации, потерял его, его у нас забрали. Можем мы увидеть, что тебе не всё равно, пожалуйста?