Страница 38 из 43
Холод пошёл по двору снизу, от ворот. Не ночной. Как из щели. Между соснами, там, где кончалась тропа, темнота была гуще, чем везде. Она стояла у ворот, не переходя за стража, и внутри неё что-то двигалось.
Котори встал. Лица. Они проступали, как проступают лица на росписи, когда стираешь сажу: сначала пятно, потом край, потом всё. Только здесь никто ничего не стирал. Они всплывали сами и уходили обратно, и на их месте всплывали другие.
На стене их нарисовали одинаковыми. Эти были разные.
Ростом с ворота. Меньше кузнеца. Больше всех, кого он видел на дороге в ту ночь. Он попробовал сосчитать и сбился на третьем: лица не задерживались на одном месте, одно делилось на два, два сливались в одно.
Они не смотрели на него.
Они смотрели мимо — в открытую дверь, в зал, туда, где у стены под часами лежал старик. Тянулись туда всей темнотой, всеми лицами, как тянется вода к дыре в ведре, — и не шли. Не могли пройти. У стража, у верёвки, там, где тропа кончалась и начинался двор, что-то их не пускало. Рты открывались без звука. Лица корчились, расплывались и собирались снова. Каждый раз Котори казалось, что они стали ближе.
Котори знал злость. Чувствовал её в гвозде, у автомата с жетонами. Но от этой хотелось отступить, закрыть дверь и не дышать.
За стариком пришли. Почему — Котори не знал, и спросить было не у кого.
У чужих ворот каменные собаки говорили «не сюда». Его страж не говорил никогда. Котори и сейчас ничего не слышал — только чувствовал зубами, как что-то держит этих гостей, не пускает. С каждым их толчком хотелось стиснуть челюсти. Они смотрели мимо него, в зал, и всё напирали, стараясь добраться до старика. Котори сам привёл его сюда, укрыл, обещал помочь. Теперь старик сидел за его спиной, а уйти из храма можно было только через эти ворота. Впускать пришедших было нельзя, даже если Котори ещё не понимал, как их остановить.
Гин на ступеньке не шевелилась. Уши она прижала так плотно, что их почти не стало видно.
Он оглянулся. Старик не спал. Он сидел у стены, прямой, как не сидел ни разу, и обеими руками держал камень у груди. На ворота он смотрел так, будто видел это раньше и ждал, что будет дальше.
— Сколько? — спросил он.
— Не могу сосчитать. У них лица меняются.
— Попробуй ещё. Считай.
Котори повернулся к воротам.
— Четверо. Пятеро. Если те два лица — одно, то четверо.
— Хорошо, — сказал старик. И больше ничего.
Темнота навалилась. Не на створки: створок у ворот не было давно. На то место, где ворота кончались и начинался двор. У Котори заныли зубы. Как в первую ночь, когда он толкнул колокол ладонями. Только колокол сейчас никто не толкал. Котори посмотрел на него — зелёный бок под своей крышей, бревно в траве. В бронзе гудело. Внизу не звонили.
Снова удар. Дрожь прошла от зубов в грудь, потом ниже, туда, где он ещё никогда ничего не чувствовал.
На верёвке у ворот оторвалась бумажка. Одна из старых, цвета кости. Хрустнула, как хрустят под метлой сухие листья. Хруст прошёл через Котори насквозь.
Гин заверещала.
Не тявкнула, не взвизгнула — заверещала тонко и длинно, как не кричит лиса и как он не слышал от неё ни у щели, ни у камня. Она слетела с третьей ступеньки, врезалась ему в ноги и вжалась в них так, что он отступил на шаг. Шерсть вздыбилась вся. Её трясло.
— Гин.
Она не слышала. У неё стучали зубы.
Котори стоял в двери.
За спиной был зал: старик у стены с камнем; на доске, поперёк, танто в ножнах. Перед ним — двор, колокол, ворота. Темнота всё напирала, и каждый раз у Котори хрустело в зубах, будто ломалось то, что её сдерживало.
Что он мог сделать?
Теперь у него был Танто. На нём было словно написано — «только в крайних случаях». Он не знал, крайний ли это случай: ему было не с чем сравнить. Не знал, что осталось в коротком лезвии от той силы. Знал, что от одной песни Гин съезжает к стражу — а теперь у стража теснились демонические лица. Не лица даже — он покатал на языке новое слово, которое подходило больше — рожи.
За неё он боялся больше, чем за старика, и не знал, честно ли это.
Старика не унести. Тропа начиналась за воротами, за спинами пришедших. Был ещё пролом в кустах, но там он и сам пробирался с трудом. Со стариком на плечах не пройти.
Ворота. Закрыть было нечем. Страж без лапы стоял, как стоял. Встать в них самому — как страж, только с двумя руками? Что из этого выйдет, Котори не знал. Знал, что за спиной у него тогда останутся оба, и ни один не сможет уйти.
Оставался колокол.
В первую ночь он толкнул его, чтобы внизу знали, что вечер. Отозвалось в зубах — так же, как сейчас. Гин сказала весной: он не железный. И он не твой.
Услышит ли кто-нибудь внизу, если он позвонит сейчас? Догадается ли прийти? Вокзал светился между деревьями, как в любой другой вечер. А если придёт, то кто? Кто справится с этими рожами?
Навалилось ещё, и хрустнуло ближе.
До колокола надо было пересечь весь двор. К воротам, а не от них. Котори посмотрел через двор, потом назад, в зал. На доску у стены под росписью. Если ждать, пока станет ясно, крайний ли это случай, вернуться за танто он уже не успеет.
Он опустил руку и нащупал загривок Гин. Лиса дрожала под его ладонью.
— Гин, отпусти меня. Я только за ножом, вон туда.
Она не отпустила. Он отступил в зал вместе с ней — Гин скользила за ним по доскам, вцепившись когтями в штанины, — и только на пороге отцепилась. Осталась там, вжавшись в косяк.
Старик смотрел, как он идёт к доске. Ничего не сказал. Пальцы на камне сжались.
Котори взял танто в ножнах. Вынимать не стал. Свет из глаз лёг на дерево ножен. Под ним едва слышно загудела сталь. Он сразу отвёл лицо.
— Не сейчас, — сказал он. — Пока просто побудь со мной.
Шнурок на штанах настоятеля он затянул туже и заткнул за него ножны, рукоятью вперёд, под правую руку.
Гин увидела рукоять и дёрнулась назад. Бежать было некуда: у стража стояла темнота. Она осталась у косяка, вся дыбом, и смотрела то на ворота, то на его пояс.
— Я пойду к колоколу, — сказал он ей. — Слышишь? Попробую позвонить. За ворота не выйду. Танто возьму с собой, но вынимать буду, только если придётся.
Она не ответила. У неё стучали зубы.
Котори вышел на крыльцо и посмотрел через двор — на зелёный бок под отдельной крышей, на трещину от плеча до края.
Рукоять упиралась в бок. Ладони уже знали, куда лечь.