Страница 37 из 43
Котори подстелил одеяло. Солнце доходило до бревна после полудня; когда подступала тень, Котори переносил одеяло на солнечный край бревна и помогал старику пересесть. Тот едва приоткрывал глаза.
Гин в это время лежала на ступеньке и смотрела на бревно. Когда старик спал в зале — уходила к лисам.
Старик тоже посмотрел на неё один раз, долго.
— Два хвоста.
— Два. Второй у неё вечно что-нибудь цепляет.
— Вижу.
На четвёртый день он взял ложку сам. Донёс до рта с третьего раза и не отдал.
— Учить он собрался, — пробормотала Гин, глядя, как Котори собирает посуду.
— Он много знает.
— Он тебе сам это сказал?
Котори поставил крышку на термос.
— Пока почти ничего не успел рассказать. Он быстро устаёт, я его лишний раз не спрашиваю.
— Вот пусть сначала до ворот сам дойдёт. Потом учит.
Гин принялась вылизывать лапу. Котори присел рядом.
— Тебя я тоже буду слушать.
Она на миг замерла с поднятой лапой.
— Ещё бы ты меня не слушал.
Каждое утро Котори бегал вниз за горячей кашей. Продавец грел, не спрашивая. Старику хватало половины пакета; вторую половину Котори предлагал Гин, и та ела, отвернувшись.
— А ты? — спросил старик однажды, глядя на ложку.
— Я не ем. Мне не надо.
Старик ещё немного подержал ложку на весу, потом кивнул и доел кашу. Спрашивать почему не стал.
На бревне старик как-то поднял голову к колоколу.
— Звонит?
— Он отзывается, когда внизу звонят в колокола.
— А сам?
— Сам я звонил только один раз, в первую ночь. — Котори показал на бревно, на котором старик сидел. — Это бревно я тогда не смог поднять, пришлось толкнуть колокол ладонями.
— И что?
— Внизу собака залаяла. Больше никто не отозвался.
Старик посмотрел на его ладони, потом — на трещину, которая шла от верхней части колокола до самого нижнего края.
— Ясно.
Однажды старик заснул на бревне с раскрытой ладонью. Камень лежал на ней. Котори наклонился — не взять, посмотреть.
Знак был вырезан глубоко. Сверху рожок, посередине что-то вроде ящика, снизу — как ноги.
Он тронул край пальцем. Камень был тёплый. Ладонь под ним — нет.
Котори накрыл её второй рукой старика и отошёл.
Уроков было два, если это были уроки.
Первый — на бревне. Старик долго смотрел на ворота и спросил, не поворачивая головы:
— Кому ты служишь?
— Тому, кто придёт.
— А кого ждёшь?
— Не знаю. Кто придёт, тому и служу.
Старик повернулся к нему и некоторое время молчал. Котори уже подумал, что ответил неправильно, но объяснить иначе не умел.
— А я, когда меня спрашивали, кто я, называл свой номер, — сказал наконец старик.
— Какой номер?
— Сто шестнадцать.
Котори повторил про себя, но на слове «сто» сбился: вспомнилась песня танто. Он начал заново и на этот раз договорил число целиком.
— А кому давали такие номера? Всем, кто служил вместе с вами?
— Теперь уже неважно. — Старик пожевал губами, словно подбирая слова. — У нас это называлось…
Он замолчал, хотя глаза оставались открыты. Котори ждал. Старик потёр большим пальцем костяшки другой руки.
— Неважно, как называлось.
— Гин говорит, что я отношусь к прочему, — сказал Котори.
Старик посмотрел на него и чуть улыбнулся.
— Тоже годится.
Позже, когда они возвращались от бревна к крыльцу, старик остановился у ступенек. Одной рукой он держался за плечо Котори, другой показал на ряды черт, процарапанных рядом с термосом.
— Эти ты отметки ты рисуешь? Зачем?
— Я так считаю тех, кто приходит в храм. За каждого оставляю черту.
— И за меня оставил?
— Пока нет. Вас я сюда привёл, а считаются только те, кто сам пришёл.
Старик ещё раз посмотрел на черты.
— Считай, — сказал он. — Всегда считай.
Позже Котори довёл старика до ворот. У стража без лапы тот остановился и поднял голову к верёвке между соснами. Ветра не было, и привязанные к ней бумажки висели неподвижно.
— Кто это сюда повесил?
— Люди оставляли плохие предсказания. Большинство ещё до меня здесь висело, а вон те две мы с Нанами привязали.
— Не снимай их никогда.
— Я и не собирался.
Больше он в тот день ничего не сказал. Только на циновке, засыпая, повернул голову к часам.
— Часы всегда стоят?
— С тех пор, как я появился, всё время стоят.
— Хорошо.
Один раз Котори спросил первым.
— А вы чем раньше занимались? До того, как я вас на скамейке нашёл.
— Я просто старик.
Котори посмотрел на зажатый в кулаке камень. Хотел спросить, зачем он простому старику, но Нанко отвернулся к стене.
— Ладно, — сказал Котори. — Не хотите — не рассказывайте.
На пятый день он вернулся из магазина с кашей под курткой и не нашёл старика на бревне.
Тот был в зале. Сидел у своей стены и дышал так, будто прошёл не двадцать шагов, а всю тропу.
— Вы сами дошли?
— Дошёл.
Котори поставил кашу на пол и достал гвоздь. На верхней ступеньке, рядом с термосом, он провёл короткую черту. Гин подняла голову с третьей.
— Это ты зачем так сделал?
— За старика. Он сегодня сам в храм вошёл.
— Ты его сюда притащил.
— Тогда я его внёс, а сегодня он сам пришёл. Теперь считается.
Гин положила морду обратно на лапы.
— У тебя всё считается.
По утрам, пока старик спал, Котори выносил доску на крыльцо и вынимал танто на первый луч. Звон приходил сразу. Гин съезжала к стражу.
— Проверил?
— Да, всё так же поёт.
— Убирай, пока старик не проснулся.
Он убирал. В то утро, унося доску, он задержался у двери.
— У него только имя и осталось, — сказал он ножнам. — А у тебя даже имени нет. Тут и поделиться нечем.
Танто гудел. Он всегда гудел одинаково.
Гости пришли в сумерки, на шестой день. Сначала замолчала верёвка у ворот. Перестала бормотать и шелестеть бумажками. Словно подавилась внезапно.
Котори сидел на крыльце с метлой поперёк колен. Старик лежал в зале; дверь была открыта. Гин на третьей ступеньке подняла голову — и не фыркнула, не встала. Легла ниже. Живот к дереву, хвосты вдоль ступеньки.
Потом потянуло знакомым запахом.
Так пахло из щели в кузню — ящиком с амулетами, гвоздями, верёвкой, всем, из чего он собрался в первую ночь, только гораздо сильнее. Котори потянул носом ещё раз. Почти тот запах. Будто услышал знакомый голос и обернулся — а говорил чужой.