Страница 25 из 43
На повороте стояла остановка — стеклянная будка со скамейкой. Внутри сидела старуха с сумкой. Котори поклонился. Она кивнула, подвинулась. Гин осталась снаружи, за столбом.
Автобус пришёл, открыл дверь.
— Садишься? — спросил водитель.
— Нет, спасибо. Я пешком. Просто ноги отдыхают.
Старуха, поднимаясь, тихонько засмеялась. Водитель дождался её, закрыл дверь. Автобус ушёл.
Гин выглянула из-за столба.
— Ноги отдохнули?
— Ещё нет. Спроси через минуту.
Она легла под скамейкой.
Котори посидел ещё немного и сам поднялся.
К вечеру дорога ушла в тень. На повороте Котори остановился.
По самой середине дороги навстречу двигалась длинная процессия. Шли медленно, беззвучно. Котори не пытался разглядеть, что они несут и куда: смотреть не полагалось. Он не помнил, откуда это знает, но ноги сами понесли его на обочину.
Он остановился в мокрой траве, снял рюкзак и поставил за спину. Поклонился и застыл, глядя на край дороги. Гин прижалась к его ногам. Оба хвоста легли на землю.
Первые прошли. Воздух от них не двинулся.
— Чьи это? — спросила Гин снизу, одними губами.
— Не наши.
Из-за поворота выехал маленький трактор. Человек в нём смотрел прямо перед собой. Он проехал сквозь шедших, не притормозив, — только на середине поднял воротник, будто из-за поворота дунуло.
Котори считал. На сорока сбился и стал просто ждать.
Когда прошёл последний, он досчитал ещё до трёх — так было положено — и только тогда выпрямился.
Гин отлепилась от его ног. Отряхнулась.
— Рано им, — сказала она.
— Им, наверное, не сказали.
Она посмотрела на него снизу и не стала спорить.
Дождь начался, когда стемнело. Сперва зашелестело в листьях, потом капли застучали по дороге. Котори почувствовал их на макушке и посмотрел вверх: сосны от дождя не укрывали.
Остановка нашлась за следующим поворотом — такая же будка со скамейкой, только стекло с одной стороны выбито. Он вошёл, поставил рюкзак на скамейку, чтобы не на пол, и сел с краю, лицом к дороге.
Гин отряхнулась в дверях, обдав его, и запрыгнула на скамейку рядом с рюкзаком.
— Валун не соврал, — сказала она.
— Он и в тот раз не соврал. Просто долго ждать пришлось.
Дождь стучал по крыше. По дороге стекала вода, и в ней ничего не отражалось: фонарей здесь не было.
Котори достал термос. Открутил, налил в крышку и поставил перед Гин.
Она посмотрела на крышку. На дождь за выбитым стеклом. Снова на крышку.
— Луж полно.
— Эта ближе.
Гин вылакала до дна и отвернулась. Крышку он завинтил обратно.
Потом достал пакет с мясом. Гин придержала его лапой, пока он отрывал край. Съела всё, что он выложил, и обнюхала пальцы.
— А ты? — спросила, облизывая нос.
— Пока не хочу.
— Ты и утром не хотел.
Котори посмотрел на оставшийся пакет.
— Если захочу — скажу. Ты только не доедай всё заранее.
Гин повернулась несколько раз, укладываясь между рюкзаком и стеной. Хвосты — оба — подобрала под себя.
— Я не сплю, — сказала она.
— Спи. Я посижу.
Он сидел, как сидел на смене: спиной к стене, лицом к дороге, руки на коленях. Только теперь рядом с рукой был рюкзак, и он иногда трогал его, не открывая.
— Дождь, — сказал он свёртку внутри. — Тебя не достанет. Я проверил, сверху сухо.
Тряпки молчали.
Гин спала. Во сне у неё дёрнулось ухо, то самое. Котори посмотрел на него и трогать не стал.
Утром дождь не кончился, но стал мельче.
Вторую реку они нашли к полудню. Она входила в первую сбоку, узкая, бурая от дождя, и на карте её действительно не было — Котори проверил, прикрыв бумагу от капель рукавом. Гин пошла вдоль неё, на карту больше не оглядываясь.
Теперь она шла по запаху.
Сосны кончились, как она и говорила. Потом кончилась тропа. Пошли камни — мокрые, с рыжими полосами, как кромка обломка. Котори лез, помогая себе руками; рюкзак тянул назад, и на одном месте он сел, чтобы не съехать, и подождал, пока перестанут дрожать колени.
— Далеко ещё, сенсей?
Гин стояла выше. Нос у неё был поднят, и она не ответила сразу.
— Уже пахнет.
Он принюхался. Дождь, камень, что-то кислое.
— Сера?
— Это ещё не оно.
К вечеру дождь кончился совсем. Они вышли на голое место под нависшей скалой. Гин замерла; Котори затормозил в шаге от её хвостов.
Между двумя камнями чернела щель. Человек прошёл бы в неё, пригнувшись. Из щели тянуло. Запах Котори узнал сразу.
Так пахло из ящика с амулетами, когда он впервые поднял крышку. Так пахли гвозди, пока в них ещё что-то было. Только гуще, старше, и к этому запаху примешивались уголь, железо и ещё одно, сладковатое, которое он не узнал и не хотел знавать.
Он стиснул зубы. Он ждал, что его захлестнёт чужим, как тогда, с гвоздём: появятся лицо, имя, станет тесно в груди. Но ничего такого не случилось. Только заныли зубы.
Гин стояла рядом. Шерсть на хребте у неё встала, оба хвоста дрожали, и лапы — Котори увидел — тоже. Она сделала шаг к щели. Ещё один. На третьем передняя лапа не пошла.
— Оставайся здесь, — сказал Котори.
— Ещё чего. Я тебя довела…
— Ты довела. Дальше я сам.
Она посмотрела на щель. Попробовала сделать ещё шаг. Лапы не слушались; она села, чтобы этого не было видно.
— Я здесь останусь, — сказала Гин. — Покараулю. Чтобы никто не помешал.
— Хорошо. Только отойди, где меньше пахнет. Я тебя найду.
Он снял рюкзак, достал оставшийся пакет с мясом и положил перед ней. Рядом поставил термос.
— Если меня долго не будет — ешь. Воду сейчас налью.
Гин смотрела на его руки и молчала.
Котори налил воду в крышку и надел рюкзак обратно. Гин подняла морду.
— На входе не пялься, — сказала она. — Я говорила.
— Помню, сенсей.
Он пригнулся и вошёл.
В проходе было темно. Котори опустил взгляд, освещая себе дорогу. Каменные стены, гладкие, словно их долго тёрли плечами, уходили вниз. Туда же вели ступени, каждая выше его колена. Котори садился на край, спускал ноги и съезжал, придерживаясь ладонями. После третьей остановился и подвязал рюкзак к поясу: коробка не должна была подпрыгивать за спиной.
Он считал ступени, но на двухстах сбился и начинать заново не стал. Чем ниже спускался, тем сильнее давило.
Сначала — на уши, как в игровом центре, только без звука. Потом — на лямки: рюкзак стал тяжелее, хотя в нём ничего не прибавилось. Потом — на глаза.