Страница 2 из 43
Горку посреди зала он смёл вместе с остальным. Даже подгрёб то, что забилось в щель. Он не знал, что это осталось от него самого. Сор полагалось выносить.
На пороге трижды стукнул метлой о дерево.
Здесь так не делали. Там, откуда его принесло, стучали — чтобы вымести только то, что вымели, и не прихватить лишнего. Где было это «там», он не помнил. Помнил, что три раза.
Потом приложил два пальца к косяку и ко лбу. В дверь влетел мотылёк. Он поклонился: вошедшему или влетевшему — полагалось.
Со стенами вышло хуже.
Метла оставляла полосы. Ладонь тоже. Он потёр сильнее, посмотрел на чёрные пальцы и вытер их о бок. Теперь чёрным стал ещё и бок.
Под сажей проступали воины в доспехах. Против них шли рогатые существа с кирпичными лицами и красными кругами вместо глаз. Воинов художник выписал тщательно, каждого по-своему. Демонов сделал одинаковыми, будто их никто не станет рассматривать. Он рассматривал.
У одного пришлось долго оттирать щёку. Когда лицо показалось целиком, он оглянулся на стекло часов, потом снова на стену. Глаза нарисовали неправильно.
Он поднёс палец к красному кругу, но только испачкал демону висок. Постоял, глядя на пятно, и отправился искать тряпку.
В комнатах за залом пахло мышами и отсыревшим деревом. В сундуке нашлась тёмно-синяя рабочая одежда настоятеля. Штаны он приложил к себе, поднял выше, ещё выше — и отложил. Куртка доходила до колен. Он подвернул рукава четыре раза. Они всё равно сползали на ладони, зато ими оказалось удобно вытирать стены.
В сундуке он поискал ещё и свечи.
Надо было зажечь их к вечеру. Это он знал так же твёрдо, как то, в какую сторону мести. Он обшарил полки, заглянул под низкий стол. В подсвечниках остались лишь комочки старого воска. Больше ничего.
Он вернулся в зал, остановился у алтаря и оглядел освещённые доски. Повернул голову. Свет скользнул по стене. Свечи были. Две. Он тронул пустой подсвечник, немного подумал и поставил его ровнее.
Часы тоже висели криво. Пришлось подтащить ящик, взобраться на него и повозиться с тяжёлым корпусом. Внутри глухо стукнул маятник. Четыре семнадцать.
Он поднял левую руку и посмотрел на голое запястье. Подождал, будто там могло что-то появиться. Опустил.
Если четыре семнадцать — пора звонить.
Колокол висел во дворе, под отдельной крышей. Большой, зелёный, с трещиной от плеча до края. Бревно для удара лежало в траве: верёвки давно сгнили.
Он обхватил его, потянул. Пятки проехали по мокрой земле. Попробовал с другого конца.
Бревно осталось на месте.
Тогда он подошёл к колоколу, приложил обе ладони к холодному боку и толкнул.
Отозвалось у него в зубах.
Он отступил, зажав рот. Колокол гудел — низко, надтреснуто, нехотя. По краю крыши сыпалась труха. Гул покатился вниз, к городу, и там в одном из дворов залаяла собака.
В Мацумото было полтретьего ночи.
Вдоль насыпи горели фонари. Светился вокзал. За крышами темнел замок, который здесь звали Вороном. Больше никто не откликнулся.
Он дождался, пока колокол умолкнет, виновато погладил его по боку и пошёл обратно.
Под стрехой качалась пара деревянных кукол в бумажных кимоно. Их когда-то повесили на Танабату, чтобы ветер унёс чужую беду, а снять забыли.
Он подпрыгнул. Рукав хлопнул по ладони. Подпрыгнул ещё раз. До кукол оставалось столько же. Он оглядел двор в поисках лестницы. Лестницы не было. Значит, потом.
Дощечки с земли удалось поднять сразу. С развешиванием вышло сложнее: пока он устраивал одну, сорвались ещё три. Он сел на корточки, разложил их перед собой и принялся распутывать шнурки.
Читать он не умел. Буквы оставались тёмными чёрточками. Но стоило взять дощечку в руки, как становилось ясно, чего просили.
«Чтобы отец вернулся из Токио».
Знакомое. Было в нём.
«Извините».
На этой больше ничего. Даже имени. Слово лежало ближе всего, легко находилось; наверное, с него здесь начинали любой разговор.
На следующей нарисовали зелёную птицу с огромным клювом.
«Котори, вернись домой. Я больше не буду открывать окно. Юки, 7 лет».
Он взялся за шнурок, и тот рассыпался в пальцах. Обрывки посыпались на колени. Он смахнул их, потёр большой палец об указательный и сунул дощечку в карман. Нужен был новый шнурок.
У ящика для пожертвований блеснула монета. Она застряла между досками. Он подцепил её ногтем, повертел перед глазами: лёгкая, с дыркой посередине. Пять иен, которые бросают богам ради доброй связи, — но этого он не знал. Просто вещь упала мимо.
Он опустил монету в ящик. На дне звонко стукнуло. Он заглянул в щель и больше ничего не увидел.
На строительных лесах нашёлся термос. Рабочие оставили его пять лет назад, когда кончились деньги на ремонт. Внутри пахло старым кофе. Он плотно завинтил крышку и поставил термос на верхнюю ступеньку крыльца, где хозяин сразу его заметит.
Ведро под дырой в крыше было наполовину полно. В воде плавали мёртвые мотыльки. Он потащил его во двор, останавливаясь на каждой ступеньке: вода плескалась через край, рукава намокли и отяжелели.
Вылил под криптомерию. Выпрямился. Прямо перед глазами чернели ржавые шляпки.
Дерево вспухло вокруг них. Одну почти затянуло корой. Он поставил ведро.
Первый гвоздь не шёл. Пальцы соскальзывали. Он закатал мокрые рукава, упёрся ногой в ствол и потянул обеими руками.
Внутри вдруг стало тесно от злости. Чужое лицо. Чужое имя, которое хотелось выкрикнуть. Желание дёрнуть так, чтобы —
Гвоздь вышел.
Он сел на землю, больно стукнувшись. Несколько мгновений смотрел на железо в руке. Злость схлынула. По пальцам тянуло холодом.
Из дырки в коре выступила смола.
Он тронул её, понюхал палец и убрал гвоздь в карман, к птице.
С остальными управился быстрее.
Семь штук. Кованые, длинные, целые. Он пересчитал их на ладони, потом поднял голову. На крыше хлопал синий брезент.
Пригодятся.
Он вернул ведро под дыру в крыше и пошёл за метлой. Проклятия в кармане звякали, как мелочь.
Гин услышала колокол у насыпи.
Она как раз собиралась перебежать дорогу. От глухого гула шерсть вдоль хребта поднялась сама собой. Гин присела и обернулась на гору.
— Ну нет, — сказала она.
На дороге ещё толклись мёртвые. Всю ночь ей приходилось их пропускать: ни обойти толком, ни пролезть, и каждый смотрит, будто ты заняла его место. Теперь ещё это.
У храмовых ворот её ждал жареный тофу.