Страница 19 из 43
Глава 5. Под стать
— Ты, аякаши Котори, не представляешь, как тебе повезло. Сам ты есть существо сущеглупое. И если бы не твой сенсей, то есть я, великолепная Гин, что бы ты делал?
Гин сидела на четвёртой ступеньке, обернув хвосты вокруг лап. Смотрела снизу вверх, но получалось у неё сверху.
Котори почесал щёку.
— Искал бы дальше.
— Вот. А я уже нашла.
Он хотел ответить, но посмотрел на серые подушечки её лап и промолчал.
Во дворе пахло нагретой сосной. За его спиной, на доске у стены, лежал свёрток. Гин старалась в ту сторону не смотреть.
Это было в мае, через два месяца после событий на пустыре.
Снег за колоколом наконец сошёл. Розовое дерево Котори успел посмотреть через школьную сетку, пока цветы не облетели. В апреле вернулись мотыльки: первый сел на плечо, и он долго сидел не шевелясь, косясь на него одним глазом. Хаяси звал по имени без напоминаний. Парча с золотыми птицами снова лежала на алтаре. Такаяма принёс её в апреле, аккуратно сложенную в большой пакет. Долго кланялся, потом спросил, не нужно ли чего-нибудь храму.
— В следующий раз до темноты приходите, — сказал Котори.
Такаяма тронул волосы над ухом и пообещал. Гин за его спиной неслышно открыла пасть. Котори погрозил ей пальцем. Меч больше не заговорил ни разу.
Подставку Котори сделал на следующий день после той ночи. Положил доску от лесов на два камня. Один оказался выше; пришлось искать другой, потом подкладывать щепку. Когда доска наконец перестала качаться, выяснилось, что свёрток всё равно может с неё скатиться.
Котори принёс гвоздь и процарапал неглубокую канавку. На неё ушло три вечера. В последний он так устал от скрежета, что ещё до завершения работы сказал:
— Всё. Пробуем.
Свёрток лёг и остался на месте. Доцарапывать ямку до конца никаких моральных сил уже не было. У края Котори провёл короткую черту. Посмотрел на ряды у порога.
— Ты сам не входил. Но ты здесь.
Так и оставил — отдельно, на доске.
В канавке помещались обломок, два маленьких кусочка и сложенная бумажка. В неё он собирал всё, что отпадало с кромки. Раз это тоже всё меч.
Каждый вечер Котори садился рядом. Рассказывал про город, новую метлу Хаяси, перчатки на столбиках. Однажды принёс фотографию.
— Вот Нанами, вот — Рико. Это я, только рожки нарисованные. Настоящих у меня нет.
Подержал полоску перед свёртком, потом повернул другой стороной.
— Может, отсюда тебе лучше видно?
Ответа не было. Он убирал снимок и клал ладонь на ткань.
В марте холод приходил сразу. В апреле его нужно было ждать. Теперь иногда Котори уже не мог понять, чувствует он холод меча или просто замёрз сам.
Он переносил свёрток на другое колено, менял руку и пробовал ещё.
Мотылёк садился на ткань.
— На меня, — говорил Котори, подставляя палец. — На него нельзя.
Мотылёк перебирался, выжидал и летел обратно.
Гвозди он попробовал первыми. Железо к железу: может, обломку чего-то не хватает? Положил оба рядом, потом придвинул один ближе. Гвоздь скатился и звякнул.
Котори вскинул голову. Подождал. Потрогал обломок — ничего. Ещё раз легонько сдвинул гвоздь. Тот звякнул точно так же. Котори прикусил губу и убрал его подальше.
Пробовал прикладывать шляпкой, остриём, класть поперёк ткани. Наутро забрал оба в карман. Потом решил согреть.
У людей бельё на солнце высыхало, руки после холода отходили. Он вынес доску на крыльцо и сел рядом. Через некоторое время ткань стала тёплой. Котори осторожно развернул край.
На изнанке лежала рыжая пыль. Больше, чем вчера. Больше, чем за неделю.
Он сразу подхватил доску и унёс в зал. Торопливо поставил на камни. Щепка выскочила, доска качнулась; Котори подхватил её коленом и опустил на пол.
Пыль собирал долго, подталкивая краем бумажки. Дышать старался в сторону.
— Всё. Больше не будем.
После этого оставались способы, от которых хотя бы ничего не отваливалось.
Подержать у колокола, когда внизу звонят: вдруг отзовётся вместе с ним? Колокол гудел, в ладонях всё дрожало. Обломок молчал.
Вынести под полную луну. Гин как-то сказала, что в полнолуние доливается всё, что вытекло. Котори уточнять тогда не стал, а теперь запомнившиеся слова показались полезнее прочего.
Он просидел во дворе почти всю ночь, следя, чтобы свёрток не уходил в тень. Сначала зажмурился — пусть светит одна луна, — но тут же открыл глаза. После просьбы «темно» оставлять обломок так не хотелось.
К рассвету устала шея. Ни звука.
— Я про канаву говорила, — сообщила утром Гин.
— Про всё, что вытекло.
— Ну, из канавы.
— Так и говори: из канавы.
Она посмотрела на его красноватые веки и на этот раз не ответила.
Наконец Котори подошёл к алтарю.
Светлое пятно оставалось пустым. Он сам сказал «занято». Помнил.
Но в тот вечер ладонь не остыла совсем.
Котори отогнул край парчи и подержал свёрток над лаком.
— Только на минуту. Вы подвинетесь.
Положил. Свёрток покатился.
Он поймал его у края, провёл ладонью по алтарю: ровный. Проверил ткань, подвернул угол и положил ещё раз.
Покатился в другую сторону.
Котори подхватил его обеими руками и прижал к груди.
— Я понял. Не надо больше.
Подождал, не прозвучит ли хоть что-нибудь.
— Простите.
Пятно осталось чистым.
В чужие храмы он пошёл сам. Гин сказал только, что вернётся позже.
У первых ворот сидели две каменные собаки: одна с открытой пастью, другая с закрытой. Котори поклонился, придерживая свёрток под рукавом.
— Не сюда, — сказала та, что с закрытой.
Он остановился на краю гравия.
— Мне бы узнать, кто может помочь. Я не оставлю его у вас.
— С этим не сюда.
Вторая молчала, но внутри у неё отчётливо скрежетнуло.
Люди шли между ними, разговаривали. Ребёнок протащил палку по каменной лапе. Собака на него не посмотрела.
— А куда тогда? — спросил Котори.
— Не сюда.
Он отступил с гравия. Постоял, сжав свободную руку, и поклонился уже оттуда.
Во втором храме двор мёл служитель. Котори дождался, пока тот поднимет голову, поздоровался и приоткрыл ткань.
— Можно спросить? Он старый. Я думал, у вас знают, что с такими делать.
Служитель взглянул на ржавчину.
— Унеси эту железку, мальчик. Здесь не свалка.
— Это меч. От него осталось…
— Тем более. Не таскай здесь такое.