Письмо Далай-ламы

Борезе бросил взгляд на Карелина, в его глазах была еще заметна тревога, но, услышав слова Зорева, расслабился. Перспектива казалась заманчивой, и князь понял, что сейчас им лучше воспользоваться гостеприимством хозяев, чем продолжать спорить. Он согласно кивнул, и итальянские гости последовали к выходу. Зорев предложил пересесть в экипаж, распорядившись оставшимся жандармам запереть ворота и стеречь «Италу».

Спустя несколько минут они уже подъезжали к зданию купеческого клуба – внушительному, добротному особняку, в котором все говорило о солидности и вкусе его завсегдатаев. Фасад был идеально ровным, украшенным богатой лепниной; на крыше – резной фронтон, по бокам – тяжелые кованые фонари. К дверям вела аккуратная мощеная дорожка, а у самого входа дежурили двое услужливых мальчишек, готовых подхватить багаж.

Князь задержал взгляд на изысканной ковке перил парадного крыльца, на блеске начищенных медных накладок, украшавших массивную дубовую дверь. Внутри витал знакомый аромат лакированного дерева, воска и свежезаваренного чая. Паркет под ногами сиял чистотой. Под самым потолком по белоснежной штукатурке тянулись лепные орнаменты – кариатиды, розетки, завитки, – придавая помещению почти театральный вид.

Матвей на ходу стянул перчатки и огляделся: справа располагался гардероб, слева – дверь в чайный зал, из-за которой доносились приглушенные голоса и тихий звон фарфора, а прямо перед ними тянулась широкая лестница на второй этаж со ступенями, покрытыми ковровой дорожкой. Князь Борезе оглянулся на Матвея с легкой улыбкой. Матвей, спеша за князем, снял китель и отдал его слуге.

– Неплохо живет Кяхта, – пробормотал он себе под нос, разглядывая роспись на стенах, изображающую верблюжий караван, бредущий через пустыню, и кяхтинских купцов, азартно торгующихся с несговорчивыми шанженями.

Князь направился к дверям большого зала, откуда доносились знакомые Матвею звуки: легкие удары кия о бильярдный шар и сдержанный смех игроков. Матвей пошел следом за Борезе, ощущая, как любопытные взгляды присутствующих скользят по ним.

Первым поднялся им навстречу господин в классическом костюме темно-серого цвета, с изысканной отделкой воротника и манжетов. Он поправил пенсне и заговорил, обращаясь к князю Борезе и его команде:

– Добро пожаловать, господа. Анатолий Литвинов, представляю Российско-Китайский банк.

– Приятно познакомиться, синьор, – ответил Борезе, протягивая руку в ответ.

Мухин, подошедший вместе с Литвиновым, изредка бросал взгляды на Карелина, словно надеясь уловить его реакцию, но тут же отворачивался, пытаясь выглядеть невозмутимым. Когда Карелин посмотрел на него, Мухин, стараясь держать себя в руках, кивнул, но как-то неуклюже и слишком резко.

– Аглая Тимофеевна, прошу вас, подойдите к нам, – обратился Литвинов к девушке, сидящей в углу за книгой. – Знакомьтесь, господа, это племянница нашего генерал-губернатора Ивана Петровича Моллериуса. Приехала учиться в Кяхту. Да, не удивляйтесь, князь. Наш город славится как центр образования, ведь здесь в него много вкладывают со времен Бестужевых.

Девушка, отложив книгу, поднялась, поправила складки юбки, которые, несмотря на все ее усилия, упрямо сминались. Ее пальцы пробежались по кружевному воротнику, оттягивая его, словно тот душил ее.

– Удивительно, как можно было придумать такое чудо моды, – пробормотала она себе под нос, поправляя пояс, слишком туго стягивавший талию.

Рукава-фонарики, изначально выглядевшие роскошно, теперь тоже казались сковывающими каждое движение. Она встряхнула юбку, будто надеясь, что удастся стряхнуть объемную драпировку платья. После нескольких попыток не сдержалась и засмеялась, но в ее глазах промелькнула искренняя тоска по свободе движений, которой лишал этот шедевр женской моды.

Аглая окинула взглядом лица гонщиков, опустила глаза и сделала небольшой поклон, коснувшись пола краем юбки. Строгость правил этикета утомляла ее, потому она весьма скучно приветствовала иностранных гостей, хотя князь восхитился ее знанием итальянского языка (впрочем, весьма посредственным, поддержать дальнейшую беседу с ним Аглая уже не смогла). Выждав немного и поблагодарив за внимание, она отошла и остановила свой взгляд на Карелине. Высокий, светловолосый, с прямой осанкой и широкими плечами, он держался спокойно и немного скованно, словно не привык быть в центре внимания. Он выделялся не только своей молодостью, но и суровым, чересчур сосредоточенным видом, выразительным взглядом зеленых глаз, который проникал в душу собеседника, вытаскивая из него все секреты. Девушку укололо то, что он воспринял ее лишь как часть общего фона, а не как даму, достойную его внимания.

– Карелин, да? Давно не видела новых лиц здесь, в Кяхте, – произнесла она с легкой улыбкой, пожимая ему руку, но сразу заметила, что ее обаяние, кажется, на него не подействовало.

«Интересный экземпляр», – мрачно подумала Аглая. Она была той самой «красавицей Кяхты». Ее волосы, гладко уложенные и завитые у концов, блестели в мягком свете, подчеркивая идеальный пробор и строгую аккуратность прически. Только глаза, по ее мнению, были недостаточно хороши – не голубые, не карие, а просто серые. Она тихонько вздохнула. О ней говорили все с самого ее приезда, и Аглая успела привыкнуть, что мужчины не могут отвести от нее глаз. А этот словно не замечал ее. За свои двадцать три года Аглая уже успела составить мнение о жандармах, но Карелин не соответствовал стереотипу: «Серьезен, наверняка небогат… и за юбками не волочится», – с легким разочарованием отметила она. В ее глазах он стал типичным статистом – строгий, серьезный и немного замкнутый.

– Нас направили из Иркутска с проверкой, – машинально ответил Матвей, обмениваясь коротким взглядом с Сенеко, который тоже пришел приветствовать итальянцев.

– Красавица, а? – раздался громкий голос господина, стоящего у окна. Он смотрел на пришедших, не скрывая восхищения.

Аглая склонила голову в ответ, как будто именно так и нужно было реагировать на ее появление. Матвей наконец осознал, что пропустил момент, когда следовало уделить внимание даме. Он растерялся и задержал взгляд на ее лице, будто заново ее увидел. Глаза Аглаи блеснули, и во взгляде мелькнуло что-то вроде молчаливого одобрения – вот, мол, как должно себя вести в ее присутствии. Смущение охватило Матвея, и он попытался скрыть его за напускной суровостью, но неловкость уже выдал легкий румянец на щеках. Князь Борезе, видя, как смутился молодой офицер, решил разрядить обстановку.