Страница 76 из 76
Матвей попрощался с генерал-губернатором и его супругой, поблагодарил их за прием и направился к выходу. Богатый дом с множеством коридоров и зал показался ему бесконечным лабиринтом. Он свернул в один из проходов, но, кажется, снова оказался не там, где нужно. Его шаги замедлились, и он огляделся.
И вдруг, словно из тени, из-за угла появилась Аглая. Ее лицо было бледным, но решительным. Она взяла Матвея за руку и потянула за собой.
– Аглая Тимофеевна? Что вы здесь… – начал он, но она приложила палец к его губам.
– Молчи, Матвей. Просто молчи, – прошептала она.
И прежде чем он успел что-либо сказать, она поднялась на цыпочки и поцеловала его. Это было внезапно, но совсем не похоже на ее обычную дерзость. Ее губы были теплыми.
Когда она отстранилась, ее глаза блестели.
– Спасибо тебе. За все. За то, что спас меня. В очередной раз.
Матвей хотел что-то ответить, но Аглая взяла его за руку и сжала ее, прежде чем быстро отступить.
– Прощай, Матвей. Я не могу остаться здесь. Я сбегу. Не хочу жить под надзором теток.
Она повернулась и сделала шаг назад в тень коридора, но задержалась.
– Может быть, мы еще встретимся.
Прежде чем он успел ее остановить, Аглая исчезла, оставив его одного. И это была уже прежняя Аглая. Непредсказуемая, необузданная. И он не мог ее удержать.
* * *
Петербург встретил Матвея промозглым ветром и серыми, залитыми дождем улицами. Сидя в экипаже, он ловил себя на мысли, что в каждом встречном силуэте ищет ее. Смех девицы, мелькнувшей за углом; стройная барышня, проходящая мимо. Все заставляло его вздрагивать, но каждый раз это была не она.
Попасть на прием к императору оказалось невозможно. Вместо этого Матвей получил направление в Министерство иностранных дел. Там он несколько дней сидел в приемных, выслушивая отговорки. Наконец его вызвали.
В кабинете заместителя министра Перелесского было душно. Сухощавый мужчина с хищным лицом, сидевший за широким столом, холодно оглядел Матвея. Тот аккуратно положил письмо на стол, объяснив, каким образом оно попало к нему.
– Благодарю вас, Матвей Сергеевич, – произнес хозяин кабинета, отодвигая документ в сторону. – Ваш вклад будет отмечен.
Матвей кивнул, собираясь уходить, но вдруг услышал вопрос:
– Карелин… Тот самый? Ваш отец участвовал в Памирских экспедициях, верно?
Матвей замер.
– Да, – ответил он, глядя в глаза чиновнику. – Это был он. И, если вы помните, его обвиняли в предательстве. Несправедливо. Он доказал обратное, хотя и ценой собственной жизни.
Покидая кабинет, он остановился у двери и обернулся. Генерал еще не успел отодвинуть письмо.
– Знаете, – начал он, – возможно, это повлияет на договоренности о разделении сфер влияния между Британией и Россией. По крайней мере, так думали те, кто охотился за этим письмом. Несколько разведок пытались его выкрасть.
Перелесский, все еще не отрывая взгляда от бумаг, кивнул. Его лицо не выдавало ни волнения, ни удивления.
– Мы разберемся, Матвей Сергеевич, – сказал он.
Матвей отдал честь и, повернувшись, вышел.
Заместитель министра остался сидеть в кабинете. Он задумчиво смотрел на письмо с печатью Далай-ламы. Потом медленно поднялся, подошел к камину и, не разжимая губ, произнес:
– Хорошая попытка.
Письмо вспыхнуло в огне, превращаясь в дым, который мгновенно исчез.
А Матвей шагал к вокзалу. Город провожал его суетой, сыростью, запахом угля, перемешанным с ароматом свежевыпеченного хлеба от ларьков. Шум толпы и стук колес создавали хаос, из которого Матвей пытался вырваться, лавируя среди спешащих прохожих.
На выходе он заметил газетного мальчишку, кричавшего громким голосом:
– Бал у императора! Князь Борезе, участник ралли «Пекин – Париж», в Петербурге! Последние известия!
Матвей, не раздумывая, взял газету и, развернув ее на ходу, пробежал взглядом первые полосы. Вот он, князь Борезе – фотография с балкона, ослепительная улыбка, костюм безупречного кроя. Под снимком мелким шрифтом шла заметка: «Итальянский гонщик, прибывший вчера в столицу, провел вечер на великосветском балу у императора. Говорят, князь Борезе, опережавший соперников почти на две недели, обсудил с императором впечатления от своего путешествия и поделился историями о дальних странах».
Карелин свернул газету, задумчиво провел по ее краю пальцем, прежде чем засунуть под мышку. Еще один взгляд на вокзал, на мерцающие в утреннем тумане рельсы – и он направился к вагону. Он прибыл в Петербург не ради бала, не ради аплодисментов или наград. Он привез письмо, за которое пролилась кровь и которое стало последней страницей в истории слишком многих жизней.
Перрон растянулся перед ним, как зеленое сукно бильярдного стола. Дворники, словно заботливые мастера, с метлами в руках тщательно убирая пыль и мелкий мусор, будто чистили сукно, готовя его к идеальной игре. На краю платформы рабочие аккуратно расставляли тележки для багажа, как шары перед новой партией. Проводники проверяли вагоны на предмет оставленных кем-то вещей, чтобы в этих лузах ничего не мешало новым игрокам.
Суета утихала, и перрон, словно тщательно подготовленный бильярдный стол, ждал новой игры, где каждый сделанный удар меняет судьбы тех, кто отправится в путь.