Посмотрим

Глава 2. Тихая Наташа

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 7-я линия. Дом Бестужевых. Февраль 1824 года.

На Васильевском острове февраль выдался метельным.

Седьмая линия утопала в снегу по самые окна первых этажей. Деревянные тротуары скрипели под ногами прохожих, фонари качались на ветру, и редкие извозчики, закутанные в тулупы, правили лошадей осторожно - то и дело натыкаясь на сугробы. Дом Бестужевых стоял в глубине двора, обнесенного чугунной решеткой, - двухэтажный, с мезонином, когда-то выкрашенный в желтый цвет, теперь облупившийся и посеревший от времени. Но окна горели ярко: Бестужевы не экономили на свечах - восковых, дорогих, потому что братья читали по ночам, спорили до утра и не терпели полумрака.

Внутри пахло деревом, натопленными изразцовыми печами и книгами - сотнями книг, которые теснились на полках во всех комнатах, лежали на столах, на подоконниках, на стульях. Бестужевы жили бедно, но книги собирали, как сокровища: французские романы, немецкие философы, русские журналы - «Сын Отечества», «Полярная звезда», «Невский зритель». Иные издания были запрещенными, их прятали под половицами или в камине, но читали вслух, понизив голос, и спорили до хрипоты.

Наталья Александровна Бестужева, двадцати одного года от роду, сидела в гостиной у окна и переплетала книгу.

Это было ее обычное занятие в зимние вечера - братья рвали переплеты, листая на ходу, а она аккуратно сшивала нитками корешки, подклеивала страницы, выводила на форзацах красивым почерком название и год. Сегодня под руками был томик Вольтера - старое издание, доставшееся от отца. Кожаный корешок рассохся, нитки истлели, и Наталья осторожно, нитка за ниткой, возвращала книгу к жизни.

За окном смеркалось. На столе горели две свечи в медных подсвечниках, отбрасывая желтый свет на ее лицо - бледное, с тонкими чертами, с темными волосами, собранными в простой узел. На ней было темно-серое платье из плотной шерсти, без украшений, только янтарные бусы на шее - подарок матери к совершеннолетию. Глаза - серые, умные, с легким прищуром - следили за иглой, но мысли были далеко.

В гостиной, кроме нее, никого не было. Мать, Прасковья Михайловна, отдыхала в своей комнате - последнее время она жаловалась на сердце и ложилась рано. Старшая сестра Елена хлопотала по хозяйству на кухне, младшие – Мария и Ольга- зубрили уроки в детской. Братья - кто где: Александр в своей комнате писал, Николай еще не вернулся из Кронштадта, Михаил и Павел ушли в гости, Петр сидел над чертежами.

Дом шумел, как улей. Но в этом шуме Наталья была тишиной.

В Смольном ее звали «Тихая Наташа». Не потому, что она была робкой - нет, она умела ответить, осадить, поставить на место. Просто она слушала больше, чем говорила. И молчала, когда другие сплетничали. За это ее не любили - боялись. «Эта тихая - самая опасная», - шептались институтки за ее спиной. Наталья знала и не обижалась. Она действительно была опасной - для тех, кто путал ее молчание с глупостью.

В гостиную вошел Павел - самый младший из братьев, ему только что исполнилось восемнадцать. Он был еще по-юношески угловат, длинноног, с пушистыми усами, которые отращивал с осени, но они пока росли редкими пучками. На нем был форменный сюртук мичмана - Павел служил во флоте, как и Николай.

- Таша, - позвал он, останавливаясь у двери. - Ты не видела мой кортик?

- На комоде, в прихожей, - ответила Наталья, не поднимая глаз. - Ты сам туда положил вчера, когда вернулся от Кочубеев.

- Ах да! - Павел хлопнул себя по лбу и уже повернулся, чтобы бежать, но задержался. - Таша, а ты не хочешь пойти с нами завтра к Рылеевым? Там будут читать нового Пушкина.

Наталья подняла глаза. На Рылеева она смотрела с опаской - слишком громко говорил, слишком ярко горел. И братья после тех вечеров возвращались возбужденные, шепотом обсуждали что-то до трех ночи.

- Не хочу, - сказала она. - У меня дела.

- Какие дела? - Павел удивился. - Ты вечно с книгами.

- Книги - тоже дела.

Павел хмыкнул, махнул рукой и убежал. Наталья проводила его взглядом и снова склонилась над Вольтером.

Она знала, куда ходят братья. Знала, о чем говорят. Знала, что у них в столе лежат запрещенные стихи Пушкина, переписанные от руки, и что Николай в прошлом месяце привез из Кронштадта какой-то манифест о конституции. Она не подглядывала - братья сами были неосторожны: оставляли бумаги на столе, говорили при ней, забывая, что она в комнате. Или не забывая? Может быть, они хотели, чтобы она знала. Чтобы не было тайн.

Наталья делала вид, что не знает. Потому что если бы она призналась, что знает, ей пришлось бы что-то делать - предупредить, остановить, донести? Она не могла ни того, ни другого, ни третьего. Поэтому молчала. И братья ценили ее молчание.

«Тихая Наташа». Самая опасная.

В шестом часу вернулся Николай.

Он был старшим из братьев, тридцати трех лет, морской офицер, капитан-лейтенант, с умными темными глазами и густыми бакенбардами, которые носил по моде. В дом он вошел шумно - хлопнул дверью, скинул шинель в прихожей, крикнул: «Матушка, я дома!» - и через минуту уже стоял в гостиной, растирая замерзшие руки.

- Холодище, - сказал он, дыша на пальцы. - На Неве - градусов двадцать пять, не меньше. Таша, есть что поесть?

- В кухне щи, - ответила Наталья. - И гречневая каша с маслом.

- Божественная женщина, - Николай чмокнул ее в макушку и пошел на кухню, но на пороге остановился. - А где остальные?

- Александр пишет, Михаил и Петр ушли к Беляевым, Павел в своей комнате, сестры учатся.

Николай кивнул и скрылся за дверью. Наталья слышала, как он гремит тарелками, переговаривается с Еленой, смеется чему-то. Потом шаги затихли - он ушел к себе.

Она снова взялась за иглу.

Через час, когда стемнело окончательно, в гостиную начали стекаться все. Сначала пришли Мария и Ольга - близнецы, девятнадцати лет, светловолосые, с одинаковыми веснушчатыми носами. Они уселись на диван и принялись шить - обе одновременно, как по команде, отмеряя нитки одинаковой длины. Затем из своей комнаты вышел Александр - двадцати семи лет, самый знаменитый из братьев, уже печатавшийся в журналах под псевдонимом Марлинский. Он был красив, как бог: высокий, светловолосый, с гордой посадкой головы и насмешливыми глазами. Сейчас он был не в духе - хмурился, покусывал губу.

- Что случилось? - спросила Наталья.

- Цензура, - бросил Александр. - Вырезали целый абзац из повести. Сказали: «Возмутительно». А что там возмутительного? Офицер говорит, что солдат - тоже человек.

- Это и возмутительно, - тихо сказала Наталья. - Для тех, кто считает иначе.