Посмотрим

Глава 27. Вместе

Петровский Завод, Нерчинский округ. Февраль - май 1834 года.

Она проснулась затемно.

Сначала - от холода: печь прогорела, и воздух в избе стал колючим. Потом - от того, что рядом лежал кто-то чужой. Теплый, тяжелый, с мерным дыханием. Михаил.

Она еще не привыкла к этому - к его присутствию в своей постели, к его спине, к его руке, обнимающей ее за талию. Она всегда спала одна. Теперь рядом кто-то был. И это было странно, но хорошо.

Она повернула голову, посмотрела на него.

Во сне его лицо разгладилось - исчезли морщины между бровями, исчезло то вечное напряжение, которое она замечала еще в Петербурге. Он казался моложе. И чужим - потому что она не привыкла видеть его спящим.

Наталья смотрела на него и думала о том, как он приехал.

Три дня назад - или уже четыре? - она сидела в избе и перебирала крупу. Снег за окном валил стеной, ветер выл в трубе, и она почти ничего не слышала. А потом раздался стук - глухой, настойчивый, три удара.

Она встала, накинула старую шубу, вышла в сени. Сердце колотилось так, что, казалось, разорвет грудь.

Открыла дверь.

На пороге стоял он - занесенный снегом, в шинели, с котомкой за плечами. Бледный, осунувшийся, с сединой на висках, которой раньше не было. Он смотрел на нее, не мигая. А она смотрела на него.

Секунда. Другая. Третья.

Потом она шагнула к нему и обняла. Просто обняла - крепко, но без слов. А он обнял в ответ - так, что затрещала старая шуба. До хруста, до боли. Она плакала - тихо, беззвучно, уткнувшись лицом ему в грудь. Он гладил ее по волосам, по спине, целовал в макушку, в висок, в щеку.

- Я приехал, - сказал он.

- Я знала, - ответила она.

И ввела его в избу.

Всю ночь они проговорили. Вернее, говорил он - о дороге, о Варе, об отставке. Она слушала и не верила, что это правда. Что он здесь. Что бросил все.

«Ради меня», - думала она. И ей становилось страшно.

Потому что она не знала, сможет ли быть достойна этой жертвы.

Теперь он спал на ее кровати, в ее избе, в ее Сибири. И это было странно - будто в ее тесную, насиженную жизнь ворвалось что-то огромное, непомещающееся. Она боялась, что он задохнется здесь, в этой глуши, среди цепей и каторги. Боялась, что пожалеет. Боялась, что однажды утром проснется, а его нет.

Но пока он был. И она смотрела на него и не могла насмотреться.

Первый месяц они привыкали друг к другу.

Не в том смысле, в каком привыкают любовники, они уже знали друг друга. А в том, как привыкают к новой жизни. Михаил колол дрова, носил воду, чинил крыльцо. Наталья готовила, стирала, топила печь. По вечерам они сидели у огня, пили чай с травами и молчали.

Молчание было особенным - не тягостным, а полным. Она чувствовала его рядом, и этого было достаточно.

Но иногда, когда он думал, что она не видит, Наталья замечала в его глазах тоску. Он смотрел на сопки, на лес, на тюремные стены - и взгляд его уходил куда-то далеко, в Петербург, в прошлое, в ту жизнь, которую он оставил.

Она не спрашивала, о чем он думает. Боялась услышать: «Зачем я здесь?»

Вместо этого она делала то, что умела лучше всего, - создавала тепло. Ставила самовар, пекла хлеб, зашивала его рубашки. По ночам, когда он засыпал, она сидела рядом и гладила его по голове - тихо, чтобы не разбудить.

«Я сделаю так, чтобы он не пожалел», - обещала она себе.

Но в глубине души знала: это не от нее зависит.

Свидание с братьями она помнила в мельчайших подробностях.

Как утром Михаил оделся в чистую рубаху, пригладил волосы, а она сказала: «Ты как на бал собрался». Как он ответил: «Мне не все равно». Как постучали в дверь, и она вышла в сени, и увидела Николая - хмурого, в тулупе, с кандалами, звенящими при каждом шаге.

Она боялась, что брат скажет что-то резкое. Что отвернется. Что не простит.

Николай вошел в горницу, сел за стол, взял кружку. И спросил: «Как там Петербург?»

Это был его способ сказать: «Я вижу тебя. Я принимаю». Она знала брата - он не умел прощать быстро, но если прощал, то навсегда.

После того свидания Михаил стал другим. Легче, что ли. Он перестал оглядываться на дверь, перестал вздрагивать от звона цепей. Начал спорить с Николаем о книгах, смеяться над шутками Мишеля. А однажды вечером, когда они сидели у печи, он вдруг сказал:

- Твои братья - хорошие люди.

Она посмотрела на него - долго, внимательно, будто проверяя, не шутит ли он.

- Я знаю, - сказала она.

Он сидел рядом, положив руки на колени, и смотрел куда-то в сторону, на заиндевевшее окно.

- Они приняли меня, - тихо добавил он. - Я не ждал.

Наталья помолчала, потом взяла его ладонь в свои, переплела пальцы.

- Они приняли не тебя, - ответила она, и голос ее был мягким, без тени упрека. - Они приняли мой выбор. Это разное.

Он медленно перевел взгляд с окна на нее. В его глазах мелькнуло удивление, потом - понимание. Он не отдернул руку, наоборот, слегка сжал ее пальцы.

- Ты всегда говоришь правду, - сказал он, и в уголках его губ появилась та легкая усмешка, которую она так любила.

- С тобой - да, - ответила она.

Она поднесла его руку к своей щеке, прижалась тыльной стороной его ладони к теплу своей кожи. Михаил повернулся к ней всем телом, обнял свободной рукой за плечи, притянул ближе.

- Я не жалуюсь, - сказал он, уткнувшись носом в ее волосы. - Пусть так. Главное, что они нас не прогнали.

Она тихо засмеялась, чувствуя его дыхание у себя на макушке, и легонько ткнула его локтем в бок - так, чтобы не больно, а просто чтобы он понял, что она шутит.

- Прогнать они бы не прогнали. Но пирогами не угостили бы.

Он чуть отстранился, заглянул ей в лицо, и в глазах у него блеснула та легкая усмешка, которую она так любила.

- Пироги - дело наживное, - ответил он и снова притянул ее к себе.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза - и он, не выдержав, поцеловал ее, легко коснувшись уголка губ.

- Спасибо, - сказал он.

- За что?

- За то, что сказала правду.

Она улыбнулась, тронула пальцами его седеющий висок.

- За правду не благодарят. Ее просто говорят.

Он кивнул, прижал ее крепче, и они замолчали.

Весна пришла в апреле. Снег осел, почернел, потекли ручьи. На сопках появились проталины, и в воздухе запахло прелью и молодой травой.

Однажды, в первых числах мая, Михаил сказал:

- Пойдем гулять.

Они пошли к Баляге - там, где лед уже сошел, а вода шумела по камням. Солнце грело по-настоящему, впервые за полгода. Наталья сняла платок, подставила лицо ветру.