Посмотрим

Глава 26. Свидание

Петровский Завод, Нерчинский округ. Февраль 1834 года.

Михаил не спал всю ночь.

Это было глупо - он знал. Он прошел тысячи верст, пережил разорение, отставку, прощание с дочерью, морозы, усталость, безденежье. Но сейчас, накануне первого свидания с братьями Натальи, ему было страшнее, чем когда он входил в кабинет императора просить об отставке.

Он лежал на лавке, укрытый тулупом, и смотрел в потолок. Печь давно прогорела, в избе стало холодно, но он не замечал. Рядом, на кровати, тихо дышала во сне Наталья - она привыкла к здешним морозам и спала крепко, без сновидений.

«А что, если они откажутся меня видеть? - думал Михаил. - Что, если скажут: ты был на той стороне, убирайся?»

Он не знал, что тогда сделает. Уехать обратно в Петербург? Нет. Остаться здесь, за стеной, которую не пробить? Это было хуже любой каторги.

Под утро он забылся тяжелым, липким сном. Проснулся от того, что Наталья трясла его за плечо.

- Миша, вставай. Скоро вставать, а ты даже дров не принес.

Он сел, протер глаза. За окном было серо - ни света, ни тьмы, то предрассветное марево, которое в Сибири затягивается на часы.

- Не спал? - спросила Наталья, вглядываясь в его лицо. Она всегда угадывала.

- Немного.

- Боишься?

Он не хотел признаваться. Но кивнул.

Она села рядом, взяла его за руку.

- Миша, они знают, что ты приехал. Я им сказала сразу как ты приехал. Николай кивнул. Спросил только: «Один?» Я сказала: «Один». Он больше ничего не спрашивал.

- И что это значит?

- Не знаю, - она пожала плечами. - Но он не рассердился. А если бы рассердился - он бы сказал. Николай не умеет молчать, когда злится.

Михаил хотел поверить, но не мог.

Встали затемно. Он принес дрова, Наталья затопила печь, согрела вчерашние щи, нарезала хлеба - черного, плотного, с кисловатым запахом, который здесь, в Сибири, заменял все. Поели молча.

Потом начали готовиться к приходу братьев.

Наталья подмела полы - в избе было чисто, но она все равно прошлась веником, будто ждала важных гостей. Поставила на стол самовар - медный, потертый, единственную роскошь, привезенную из Петербурга. Достала из погреба горшок с квашеной капустой, нарезала хлеба, поставила глиняные кружки.

Михаил оделся - надел чистую рубаху, которую берег для этого дня, теплый сюртук. Наталья посмотрела, покачала головой.

- Ты как на бал собрался. Они в кандалах, Миша. Им все равно, как ты одет.

- Мне не все равно, - ответил он.

Она не спорила.

Ровно в девять утра в дверь постучали - глухо, размеренно, три удара. Конвойный, молодой парень с обмороженной щекой, которого Наталья звала Федором, просунул голову в сени.

- Привел, Наталья Александровна. Принимайте.

Наталья вышла в сени. Михаил остался в горнице, слышал, как она говорит с конвойным, как скрипят половицы под тяжелыми шагами, как кто-то стряхивает снег с одежды. Потом - голоса. Негромкие, хриплые, но живые.

- Здравствуй, Наташа. - Это Николай.

- Здравствуй, Николай. Проходите, раздевайтесь.

- Не разденемся, - ответил тот же голос. - Нас ненадолго.

- Лепарский сказал - час. Успеете и чаю выпить, и обо всем поговорить. Снимайте тулупы, вешайте на гвозди.

Возня. Звон цепей - приглушенный, но отчетливый. Потом шаги - тяжелые, шаркающие - в сторону горницы.

Михаил встал, одернул сюртук. Сердце колотилось так, что, казалось, стучит в висках.

Дверь отворилась - и вошли они.

Николай первым - прямой, чуть прихрамывающий, в сером арестантском халате. Кандалы он волочил с привычным, почти автоматическим движением, но в избе их звон звучал иначе, чем на морозе, - глуше, домашнее. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд оставался прежним - острым, насмешливым, ничего не пропускающим.

За ним - Михаил, которого домашние звали Мишелем. Он был ниже брата, шире в плечах, с добрым, чуть грустным лицом, на котором сейчас застыло выражение любопытства. Кандалы его звенели чаще - он двигался быстрее, не привык еще к этой ноше, хотя прошло уже три года.

- Проходите, садитесь к столу, - сказала Наталья, закрывая дверь в сени. - Чай горячий, пейте, пока не остыл.

Николай оглядел горницу - маленькую, но чистую, с иконой в углу и лампадкой, с занавесками на окнах, которые Наталья привезла еще из Петербурга. Потом перевел взгляд на Михаила.

Секунда. Другая. Третья.

Михаилу показалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.

- Здравствуй, князь, - сказал Николай. Голос его был хриплым, но спокойным.

- Здравствуйте, Николай Александрович, - ответил Михаил.

- Давно не виделись. - Николай усмехнулся - той самой усмешкой, краешком губ, которую Михаил помнил по петербургским вечерам. - С того самого… ну, ты знаешь.

- Знаю, - ответил Михаил.

Николай подошел к столу, сел на лавку. Мишель - рядом. Кандалы брякнули о дерево, и он виновато улыбнулся, поправил цепи, чтобы не звенели.

Наталья разлила чай по кружкам - горячий, крепкий, с травами. Поставила на стол хлеб, капусту, миску с топленым маслом - роскошь, которую она берегла для особых случаев.

- Вы голодны? - спросила она.

- Не то чтобы, - сказал Николай. - Но от чаю не откажусь.

Он взял кружку, отпил, поморщился.

- Сладкого нет?

- Нет, - ответила Наталья. - Сахар кончился на прошлой неделе.

- Ладно, горький так горький. Привыкли.

Он помолчал, разглядывая Михаила. Потом спросил - просто, будто речь шла о погоде или о здоровье:

- Как там Петербург?

Михаил растерялся. Он готовился к чему угодно - к упрекам, к молчанию, к ледяному презрению. Но к простому, обыкновенному вопросу о городе - не готовился.

- Нормально, - сказал он. - Все так же. Мокро, грязно, фонари горят.

- Воняет?

- Воняет.

Николай кивнул с удовлетворением.

- А Нева? Все так же воняет по весне?

- Хуже. Говорят, скоро заводов станет больше. Дышать будет нечем.

- Это мы, - сказал Николай. - Это наша цивилизация.

Михаил не понял, шутит он или говорит серьезно. Но голос был ровный, без горечи.

- А император? - спросил Николай. - Все так же ходит в мундире и считает себя Наполеоном?

- Я не видел его после отставки, - ответил Михаил. - Но говорят, что да. Он даже дома спит в мундире.

- Значит, не только мы здесь в цепях, - усмехнулся Николай. - У него свои.

Мишель сидел рядом, вертел в руках кружку, поглядывал на Михаила с любопытством. Потом вдруг спросил:

- А вы правда бросили службу? Ради Наташи?

- Правда, - сказал Михаил.

- И что теперь? Будете здесь жить?

- Буду.