Посмотрим

Глава 21. Михаил в Петербурге

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 5-я линия. Квартира Оболенского. 1830–1832 годы.

После отъезда Натальи квартира на Васильевском острове стала другой. Пустой, тихой, чужой. Даже вещи, которые остались на своих местах, казались переставленными - не туда, не так. Михаил Андреевич Оболенский возвращался со службы поздно, раздевался в прихожей, проходил в гостиную. Садился в кресло у окна, смотрел на лампадку. И молчал.

Варенька спала в соседней комнате. Нянька Марфа возилась на кухне. В доме было тихо - только часы тикали на стене, да ветер выл в печной трубе.

Он не мог привыкнуть к этой тишине.

Раньше, когда Наталья приходила, квартира наполнялась голосами, смехом, запахом кофе с кардамоном. Она сидела на диване, поджав ноги, слушала, как он читает вслух книги. Иногда они спорили - о книгах, о политике, о том, что будет завтра. А иногда молчали. И это молчание было теплее любых слов.

Теперь он молчал один.

Служба стала постылой. Утром - экипаж, Зимний дворец, бумаги, доклады. Адлерберг поручал дела, император Николай Павлович отдавал приказы. Михаил исполнял. Как машина. Без мысли, без чувства.

Он больше не следил за неблагонадежными. Не доносил. Делал только то, что велят, и то - спустя рукава. Адлерберг косился, но молчал. Может, понимал. Может, жалел.

По ночам Михаил не спал. Сидел в гостиной, пил кофе - крепкий, горький, без сахара. Заваривал сам, по рецепту Натальи - с кардамоном. Закрывал глаза, вдыхал запах и представлял, что она рядом. Что сейчас войдет, сядет на диван, скажет: «Читай, Миша».

Потом открывал глаза - и никого.

Кофе стыл в чашке. Лампадка теплилась в углу.

Он доставал из потайного ящика письма. Все, что она прислала из Сибири - немного, десятка два, на серой бумаге, с казенными печатями. Перечитывал каждое по десять раз, водил пальцем по буквам, искал между строк.

«Миша, я жду. Не забывай»

.

«Срок сократили. Не вечно, а двадцать лет. Мы доживем»

.

«Здесь холодно. Но я привыкла. Братья работают. Я помогаю, чем могу»

.

Ни слова о любви. Ни слова о том, что она скучает. Только факты, только сухие строчки. Но он знал. Он чувствовал каждую букву.

Варенька росла.

В 1830 году ей исполнилось восемь лет. Девочка была смышленая, живая, с темными волосами и огромными голубыми глазами - вылитая мать. Михаил смотрел на нее и видел Лизу. Ту самую, хрустальную, которая умерла, подарив ему это чудо.

Он старался быть хорошим отцом. По утрам, перед службой, заходил в детскую, целовал ее в лоб, спрашивал, как спалось. По воскресеньям водил гулять - в Летний сад, на набережную, в зоологический сад на Аптекарском острове (вход - рубль серебром, для ребенка - полтинник). Покупал ей пряники, игрушки, книжки с картинками. Учил читать, писать, считать.

Но Варенька чувствовала, что отец не здесь. Что он смотрит на нее, а видит кого-то другого. Что мысли его - далеко, за Уралом, в холодной Сибири, куда уехала та тетя, пахнущая фиалками.

- Папа, - спросила она однажды, когда они сидели за ужином. - А тетя Наташа вернется?

Михаил поперхнулся чаем.

- Почему ты спрашиваешь?

- Няня Марфа сказала, что она уехала далеко. Что ее братья в тюрьме. Что ты по ней скучаешь.

Михаил посмотрел на Марфу. Та покраснела, засуетилась, убрала со стола.

- Тетя Наташа… - начал он осторожно. - Тетя Наташа поехала помогать своим братьям. Они попали в беду. И она не может вернуться, пока им нужна помощь.

- А ты ее ждешь? - спросила Варя.

Он помолчал. Потом сказал:

- Жду.

- И я буду ждать, - сказала девочка. - Она обещала мне сыграть на фортепиано.

Михаил улыбнулся. В первый раз за долгое время.

- Сыграет, - сказал он. - Обязательно.

Екатерина Ивановна Голицына, теща, мать покойной Лизы, приходила два-три раза в неделю. Старая княгиня, с седыми буклями и острым взглядом, жила в своем доме на Литейном проспекте. После смерти дочери она не оставила зятя, помогала деньгами, вещами, советами.

Но осуждала. Всегда. Тихо, но твердо.

- Ты губишь себя, Михаил, - говорила она, сидя в кресле у окна, перебирая четки. - Из-за этой… из-за Бестужевой.

- Не смейте, - отвечал он. - Не смейте так ее называть.

- А как? - Екатерина Ивановна поднимала бровь. - Она - сестра государственных преступников. Она отказалась от дворянства. Она уехала в Сибирь, бросив все. Ты - князь, офицер, флигель-адъютант. Ты должен жениться на порядочной девушке, родить наследника, восстановить род. А ты ждешь ссыльную.

- Я люблю ее, - сказал он. - И не прошу вас понимать. Но прошу уважать.

- Любовь, - усмехнулась теща. - Любовь пройдет. А долги останутся. И дочь останется. Кто ее воспитает, если ты уедешь в Сибирь? Я? Я стара.

- Вы поможете, - сказал Михаил. - Я знаю.

Екатерина Ивановна покачала головой, но спорить не стала.

- Делай как знаешь, - сказала она. - Но помни: Лизы нет. Варя - ее дочь. Твоя дочь. Не смей ее бросать.

- Не брошу, - ответил он. - Никогда.

В 1832 году пришло письмо, которое все изменило.

«Миша, срок сократили. Скоро братья выйдут на поселение. А ты? Ты приедешь? Я жду. Три года прошло. Я еще подожду. Но не вечно. Наташа»

.

Он перечитал его раз десять. Потом сел писать ответ.

«Наташа. Жди. Приеду. Дай мне время устроить дела. М.»

Он не знал, сколько времени ему понадобится. Но знал, что должен успеть. Ради нее. Ради себя. Ради их будущего.

В ту ночь он не спал. Сидел у окна, смотрел на лампадку и думал. О службе, о долгах, о Варе. О том, что если он уедет сейчас, то оставит дочь без отца. А если останется - потеряет Наталью навсегда.

«Что делать? - спрашивал он себя. - Что делать, Господи?»

Лампадка теплилась. Ответа не было.

Но он знал - решение придет. Скоро.