Посмотрим

В этот момент у него была пара часов передышки до вечернего приема. Но он почти никогда не отдыхал - либо читал, либо писал письма, либо шел в канцелярию разбирать завалы.

В кармане лежала записка от поверенного - вексель на три тысячи рублей подходил к сроку. Если не выплатит через две недели, придется занимать снова, а процентщики уже косились - князь без имения, платит нерегулярно.

Михаил достал записку, перечитал, сунул обратно.

Три тысячи. Годовое жалование штабс-капитана гвардии составляло около тысячи рублей. Плюс столовые деньги и квартирные - еще рублей триста-четыреста. Итого не больше полутора тысяч в год. А расходы - квартира четыреста рублей в год, дрова зимой уходили на такую же сумму, содержание двух слуг - еще двести. Оставалось от силы рублей восемьсот на все остальное: мундиры, сапоги, свечи, книги, редкие выезды в свет. И - самое главное - Варенька.

Кормилица, потом нянька, детское платье, игрушки, лекарства - это тоже стоило денег. И немало.

Отец оставил ему только долги - триста тридцать восемь тысяч рублей на имениях в разных губерниях. Имения эти были заложены и перезаложены, доход с них едва покрывал проценты. Михаил почти ничего оттуда не получал - только изредка староста присылал муки да крупы, и то с оказией.

Вот и крутился как мог.

В пять часов он вернулся в Аничков дворец - к вечернему приему.

Приемы были делом тонким. Великий князь Николай Павлович принимал просителей дважды в неделю, по вторникам и четвергам, в Малой столовой. Комната была невелика - человек на тридцать - с тяжелыми портьерами из малинового бархата, с золочеными стульями вдоль стен и портретом Екатерины II в тяжелой раме.

Флигель-адъютанты толпились у дверей, готовые по первому знаку подхватить бумаги или удалить назойливого просителя. Михаил стоял у стены, чуть поодаль от других - не выпячивался, не лез вперед, но был на виду.

Просители входили по одному - кланялись, бормотали прошения, пятились назад. Николай Павлович слушал молча, изредка задавал вопросы - короткие, точные, не допускающие возражений. Иногда он подзывал Михаила, брал у него перо и чернила, писал резолюцию на полях прошения - «Разобрать», «Отказать», «Представить мне через неделю».

Михаил подавал перо бесшумно, принимал обратно - и снова отходил к стене.

Адлерберг, стоявший у противоположной стены, бросил на него короткий взгляд - одобрительный, кажется. Михаил не показал, что заметил.

Он вообще умел не показывать лишнего.

В девятом часу прием кончился. Николай Павлович ушел к себе, адъютанты разошлись.

Михаил задержался во дворце еще на час - нужно было переписать кое-какие бумаги набело, подшить их в папки. Потом накинул плащ, вышел на Дворцовую площадь и жестом подозвал извозчика.

- На Васильевский, - сказал он. - Пятая линия.

Экипаж тронулся. За окнами плыла зимняя ночь - редкие фонари мерцали в снежной пыли, силуэты прохожих мелькали и исчезали, будто тени. Петербург в январе замирал к десяти вечера - даже извозчиков становилось меньше.

Михаил закрыл глаза.

«Князь без имения, без денег, без связей». Так говорили о нем за спиной. И были правы - все, что у него было, это титул, мундир и маленькая дочь, которая ждала его дома.

А еще долги. И служба, которая висела на волоске - один неверный шаг, и все рухнет.

Квартира на Васильевском острове, которую Михаил снимал за четыреста рублей в год, была скромной: три комнаты - прихожая, гостиная, спальня. Стекла промерзли насквозь, заиндевели, дрова в печи прогорали быстро, и по вечерам в комнатах становилось зябко, несмотря на горящие свечи.

Сегодня Агафья, старая кухарка, уже ушла к себе в каморку - она жила при кухне, и дверь ее была плотно притворена. В гостиной горела одна свеча в медном подсвечнике, у стола сидела нянька Марфа - пожилая вдова отставного солдата, сухая, жилистая, но необыкновенно добрая. На руках у нее спала Варенька.

Ей только что исполнился год - в декабре прошлого месяца. Маленький теплый комочек, темные волосенки, длинные ресницы - вылитая мать. Елизавета Дмитриевна, лежа в горячке, успела только прижать дочь к груди и прошептать: «Варенька...»

Михаил скинул плащ, повесил на вешалку, подошел к няньке.

- Как она сегодня?

- Хорошо, батюшка князь, - Марфа перекрестила девочку, протянула ее отцу. - Скучала по вас. Весь вечер «папа, папа» твердила. Уснула только что.

Михаил взял дочь на руки.

Она была легкая, теплая, пахла молоком и чем-то сладким - то ли медом, то ли просто детской чистотой. Темные волосенки - в него, а вот лицом вылилась в Лизу: тонкие черты, длинные ресницы, ямочка на подбородке. Во сне она улыбалась - чему-то своему, детскому.

«Фарфоровая куколка», - подумал Михаил. - «Как мать».

Он опустился в кресло у печи, не выпуская дочь из рук. Марфа молча поставила на стол чашку с теплым молоком и сухарь - все, что оставалось от ужина, - и тихо вышла.

Он сидел и смотрел на Вареньку. Потом перевел взгляд на угол комнаты, где висела икона Богородицы - та самая, что досталась от матери. Перед иконой теплилась лампадка. Масляный огонек колебался от сквозняка, бросал тени на стены.

Михаил смотрел на лампаду и думал.

Думал о том, что скоро Вареньке нужно будет гувернантку, а денег нет. Что долги растут. Что великий князь сказал: «У меня для вас будет одно дело» - и не объяснил, какое.

Думал о Лизе. О том, как она лежала на этой же постели, бледная, прозрачная, и держала его за руку. «Ты не сердишься? Я оставила тебе Вареньку». Он не сердился. Он держал ее руку три дня, пока она угасала.

Теперь он остался один с ребенком и долгами. И с этой лампадой, которую зажег на третий день после похорон и не гасил с тех пор.

Он вздохнул, поцеловал Вареньку в макушку, поднялся.

- Спи, маленькая, - шепнул он.

Уложил дочь в плетеную колыбель, стоявшую в углу спальни, поправил одеяльце, перекрестил. Потом вернулся в гостиную, сел за стол, открыл конторскую книгу.

Страницы были исписаны мелким почерком - расходы, доходы, долги. Он перечитал последнюю запись: «Января 15 - заплачено поверенному 150 руб. процентов. Остаток долга - 2800 руб.»

Три тысячи. До выплаты две недели.

Он закрыл книгу, подошел к окну.

За стеклом - тьма, снег, редкие огни. Васильевский остров замер в морозной дымке, фонари почти не горели - только на перекрестках, да и те тусклые, сальные, коптили больше, чем светили.