Посмотрим

Глава 15. Приговор и прощание

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 7-я линия. Дом Бестужевых. Июль 1826 года.

Июль в Петербурге выдался душным, но не теплым - каким-то больным, предгрозовым. Белые ночи тянулись бесконечно, но не радовали, а томили. Воздух стоял тяжелый, влажный, и даже после заката не приносило прохлады. По набережным бродили редкие прохожие, кутаясь в летние сюртуки, и жаловались на погоду.

В Зимнем дворце, в кабинете императора, было душно вдвойне. Николай Павлович, уже привыкший к своему положению, сидел за столом, перебирал бумаги, ставил резолюции. Следствие закончилось, приговоры вынесены. Оставалось только утвердить их - и привести в исполнение.

Михаил Андреевич Оболенский стоял у стены, как обычно, готовый подать бумагу или выполнить поручение. Но сегодня он ждал одного - списка приговоров по старшим Бестужевым.

Он знал, что они будут суровы. Знал, что каторги не миновать. Но надеялся - на смягчение, на снисхождение, на то, что император вспомнит о молодости, о горячности, о том, что Бестужевы - не убийцы, а заблудшие.

Надежда была глупой.

Список пришел около полудня. Адъютант принес папку, положил на стол императору. Николай Павлович пробежал глазами, кивнул, подписал. Михаил, подавая следующую бумагу, успел заглянуть в лист.

Бестужев Николай Александрович - «лишить чинов и дворянства, сослать на вечную каторжную работу»

.

Бестужев Михаил Александрович - «лишить чинов и дворянства, сослать на вечную каторжную работу»

.

У Михаила перехватило дыхание. Вечную. Не на срок, не на десять лет - навсегда. Каторга, потом, может быть, поселение в Сибири. Но назад - никогда.

Он не показал вида. Спокойно взял папку и вышел из кабинета, чтобы передать ее адъютанту императора для исполнения. Но руки дрожали.

Весь остаток дня он не мог думать ни о чем другом.

«Как я скажу ей?

- вертелось в голове. -

Как я скажу Наталье, что ее братья будут отправлены на каторгу навсегда?»

Он не знал.

В сумерках - белых, прозрачных - Михаил, сославшись на семейные дела, попросил у Адлерберга разрешения покинуть службу до окончания дежурства. Адлерберг посмотрел на него долгим взглядом, но отпустил.

Экипаж летел на Васильевский остров. Кучер нахлестывал лошадь - платили хорошо, два рубля за поездку, не жалко. Михаил смотрел в окно на убегающие назад фонари, на мутную Неву, на силуэты домов.

«Как я скажу ей?»

Дом Бестужевых встретил его тишиной. Дверь открыла нянька, узнала, поклонилась. Провела в гостиную.

- Барышня Наталья Александровна наверху, - сказала она. - Я позову?

- Позовите. Я подожду.

Он сел в кресло у рояля. Крышка была открыта - значит, она играла сегодня. На пюпитре лежали ноты - Моцарт, та самая соната. Михаил провел пальцем по клавишам.

Через несколько минут в дверях появилась Наталья. На ней было домашнее платье - темное, с кружевным воротником, волосы распущены, лицо бледное, глаза огромные, серые.

- Князь? - удивилась она. - Вы сегодня… что случилось?

Он встал, подошел к ней.

- Наталья Александровна… Наташа. Я должен вам кое-что сказать.

Она посмотрела на него, и в глазах мелькнул страх - тот самый, который он видел 14 декабря.

- Приговор? - спросила она. Голос дрожал.

Он кивнул.

Она молча прошла к креслу, села. Руки сложила на коленях, спину держала прямо.

- Говорите.

Он сел напротив, взял ее руки в свои.

- Николай … приговорен к вечной каторге.

Тишина.

Она не плакала. Не ахнула. Не упала в обморок. Просто замерла - вся, как будто превратилась в камень. Глаза смотрели куда-то сквозь него, не видя.

- Наташа, - позвал он.

Она не ответила.

- Наташа, пожалуйста…

Она медленно перевела взгляд на него.

- Вечная? - переспросила она. Голос был чужой, ровный, без интонации. - То есть… навсегда?

- Да.

- И он никогда не вернется?

- Не знаю. Может быть, через много лет - на поселение. Но в Петербург… вряд ли.

Она кивнула. Один раз. Медленно.

- А остальные?

- Михаил – тоже вечная каторга. Александр - каторга, но на 20 лет. Петр – разжалование в солдаты и отправка в дальний гарнизон. Павел… Павел признан неблагонадежным, тоже разжалуют в солдаты. И всех лишат дворянства и чинов.

- Павел не был на площади, - сказала она. - Он только читал.

- Знаю.

Он замолчал. Она встала, подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу.

- Вечная каторга, - повторила она. - Они умрут там. В Сибири. Одни. Без семьи. Без друзей. Без всего.

- У них будет надежда, - сказал Михаил. - На поселение. На свободу.

- Через двадцать лет? Через тридцать? Они уже стариками будут. Если доживут.

Она обернулась. Глаза были сухие, но в них горело что-то - отчаяние, гнев, решимость.

- Я поеду за ними, - сказала она.

Он встал, шагнул к ней.

- Что?

- Я поеду в Сибирь. К братьям. Буду рядом. Помогать. Ухаживать. Они не должен быть одни.

- Вы не поедете, - сказал Михаил. Голос стал жестким. - Я не пущу.

- Ты не мой муж, - ответила она. - Не отец. Не опекун. Ты не имеешь права запрещать.

Она впервые сказала ему «ты» - не в минуту нежности, а в минуту гнева. И это «ты» прозвучало как пощечина.

- Имею, - сказал он. - Потому что люблю тебя. Потому что если ты уедешь в Сибирь, я никогда тебя больше не увижу. Или увижу через двадцать лет - старухой, больной, чужой.

- А сейчас я тебе не чужая? - она смотрела в упор. - Ты служишь тем, кто отправил моих братьев на каторгу. Ты - часть этой машины. Ты - царский холуй, помнишь?

Он промолчал. Потому что она была права.

Она отвернулась, отошла к роялю. Провела пальцами по клавишам - не играя, просто касаясь.

- Уходи, Михаил, - сказала она. - Пожалуйста. Я не могу сейчас… Я не могу на тебя смотреть.

Он не двинулся.

- Наташа…

- Уходи!

Он шагнул к ней, взял за плечи, повернул к себе. Она вырывалась, но он держал крепко.

- Посмотри на меня, - сказал он. - Посмотри.

Она подняла глаза. Красные, сухие, но в них - столько боли, что у него сердце разрывалось.

- Я не пущу тебя в Сибирь, - сказал он. - Даже если придется запереть. Даже если придется жениться на тебе силой. Ты останешься здесь.

- Ты не можешь меня запереть.

- Могу. И запру.

Она смотрела на него. Долго. Потом вдруг обмякла, прижалась лицом к его груди.

- Зачем ты это делаешь? - прошептала она. - Зачем тебе это?