Посмотрим

Глава 10. 14 декабря. Утро на Сенатской

Санкт-Петербург, Сенатская площадь. 14 декабря 1825 года.

Рассвет наступил поздно, около девяти. В окнах кабинета засерело, потом зарозовело, потом показалось низкое декабрьское солнце - бледное, холодное, без тепла. Великий князь все это время сидел в кресле, не двигаясь, изредка отдавая распоряжения тихим, ровным голосом.

- Доложите, что происходит у казарм.

- Кто вышел? Какие полки?

- Где Константин? (Ему уже донесли, что брат отрекся, но он все равно спрашивал - надеясь, что Константин сам приедет и объявит об этом публично. Только тогда присяга станет законной.)

В десятом часу пришло известие, что Московский полк вышел на Сенатскую площадь. Солдаты кричали «Константин!» и не желали присягать Николаю. За ними - лейб-гвардии Гренадерский полк и гвардейский экипаж. Вокруг площади собиралась толпа - зеваки, любопытные, случайные прохожие.

Николай Павлович поднялся, одернул сюртук.

- Пора, - сказал он.

Экипажи подали к подъезду Зимнего дворца. Михаил сел в один из них - с Адлербергом и еще двумя флигель-адъютантами. Кортеж выехал на Дворцовую площадь и направился к Адмиралтейству. Солнце уже поднялось, но не грело - снег следил глаза, ветер бросал в лицо колючие льдинки.

У Адмиралтейства они остановились. Николай Павлович вышел из экипажа. Отсюда, с Адмиралтейской набережной, была хорошо видна Сенатская площадь, запруженная мятежниками - около трех тысяч человек. Серые шинели, черные кивера, ружья наперевес. Над ними развевались полковые знамена. В центре - памятник Петру I, Медный всадник, застывший на коне.

Михаил смотрел и не верил своим глазам. Он знал, что среди мятежников - те, кого он встречал в доме Бестужевых. Офицеры, с которыми раскланивался в гостиной, обсуждая последние журнальные статьи и французские романы. Он знал, что многие из них состоят в тайных обществах, но видеть их здесь, на площади, среди серых шинелей и ружей - это было совсем иное. Он не мог разглядеть лиц - расстояние было слишком велико, - но узнавал их по мундирам, по фигурам, по тому, как они держались. Некоторые, совсем еще мальчишки, должно быть, смотрели вперед с тем особенным выражением, в котором смешались решимость и обреченность. Другие, постарше, наверняка были бледны, но спокойны. И почти во всех взглядах читалось одно и то же: они знали, на что идут. И все равно шли.

Он перевел взгляд ближе к Адмиралтейству. Там уже выстраивались верные полки. Он узнал мундиры Преображенского полка - своего полка, где он числился и с которым был связан честью мундира и присягой. Солдаты и офицеры стояли в полной готовности, ожидая приказа. Михаил знал, что многие из них, возможно, в душе сочувствуют тем, на площади, - слишком многое их связывало. Но дисциплина и присяга были превыше личных симпатий. Полк не предал. И от этого на душе у Михаила стало еще горше: он видел перед собой две России, столкнувшиеся на одной площади.

Михаил поднес к глазам подзорную трубу - и в ее круглом окоеме вдруг приблизились, стали различимы знакомые фигуры. Бестужевы.

Николай - в форме капитан-лейтенанта, бледный, с горящими глазами, держит руку на эфесе шпаги. Рядом Александр, красавец, от его насмешливой улыбки сейчас не было и следа. Они стояли среди солдат Московского полка. Их младшие братья, Михаил и Павел, тоже были где-то там. Михаил опустил трубу, на мгновение закрыл глаза.

«Они здесь, - подумал он. - Все. Как и говорили».

И тут же, как удар под дых, пришла другая мысль: «Где она? Где Наталья?»

Николай Павлович вышел из экипажа. Он был бледен, но спокоен - внешне. Только глаза горели лихорадочным блеском. Генералы окружили его, докладывали, предлагали варианты. Он слушал, кивал, отдавал приказы.

Михаил стоял в нескольких шагах, готовый в любой момент поднести бумагу или передать распоряжение. Но его взгляд то и дело возвращался к площади.

Там, в толпе мятежников, он увидел как Николай Бестужев выступил вперед, что-то прокричал солдатам, размахивая руками. Солдаты отвечали одобрительным гулом.

«Где она? - снова подумал Михаил. - Дома? В церкви? Или…»

Он боялся додумать. Наталья могла быть здесь. Могла прийти смотреть на братьев. Могла пробираться сквозь толпу. Могла попасть под пулю, под штык, под копыта лошадей.

Он не мог ее защитить. Не сейчас.

Внезапно в напряженной тишине раздался топот копыт. Все взгляды устремились к одинокой фигуре всадника на великолепном коне, который направлялся к каре мятежников.

- Это генерал Милорадович, - услышал Михаил чей-то сдавленный шепот.

Граф Михаил Андреевич Милорадович, герой 1812 года, любимец армии, пользовавшийся таким авторитетом, что одним своим словом мог остановить бой. Он ехал безоружным - только с Георгиевским крестом на шее. Михаил затаил дыхание. Выехать безоружным к разъяренной толпе? Это было безумие или величайшая храбрость, граничащая с подвигом.

Милорадович что-то крикнул солдатам - ветер не донес слов. Но ответом генералу стала лишь тишина, а затем - выстрел. Громкий, сухой, разорвавший утро на «до» и «после».

Михаил видел, как фигура Милорадовича пошатнулась в седле и медленно сползла на землю. Кто-то из адъютантов бросился к нему, другие замерли в оцепенении.

- Господи, - выдохнул кто-то рядом. - Убили. Графа убили.

Николай Павлович побледнел еще сильнее. Он сжал эфес шпаги так, что побелели костяшки пальцев.

- Картечь, - сказал он, не повышая голоса. - Надо стрелять картечью.

В этот момент в расположении правительственных войск возникло движение. К Николаю подскакал адъютант и что-то зашептал ему на ухо. Император (хотя присяга еще не везде была принята, он уже осознавал себя таковым) досадливо поморщился.

- Государь, - обратился адъютант к Николаю Павловичу, - ваше величество, великий князь Михаил Павлович только что прибыл из Варшавы и желает…

Николай Павлович нетерпеливо перебил его, бросив взгляд в сторону площади:

- Пусть попробует. Мы теряем время.

Михаил повернул голову. Великий князь Михаил Павлович, младший брат императора, только что сошедший с перекладной, в дорожном сюртуке, без эполет, пошел к площади. Он что-то кричал мятежникам, размахивал руками - убеждал, умолял. Но солдаты уже никого не слушали. Кровь уже пролилась, слишком далеко зашел спор.

Михаил видел, как великий князь остановился, пожал плечами и вернулся к своим. Лицо его было бледным, глаза - растерянными.

- Ничего не вышло, - донесся до Михаила его голос. - Они не хотят слышать.