Посмотрим

- Ее звали Лиза. Елизавета Дмитриевна. Она была... - он запнулся, подбирая слово. - Хрустальная. Такая хрупкая, светлая. Врачи запретили ей рожать. Сказали - сердце слабое. Я женился, зная это. И был готов, что детей не будет.

- А она? - спросила Наталья.

- А она решила иначе. «Я хочу оставить тебе себя», - сказала. Родила дочку. И через три дня умерла.

В комнате стало тихо. Слышно было, как потрескивают свечи, как за окном шуршат листья по стене.

- Девочку назвали Варварой, - продолжал он. - Варенька. Ей сейчас год и девять месяцев. Живет с нянькой. Я ее вижу только вечерами, когда возвращаюсь со службы.

- Тяжело вам, - сказала Наталья. Это был не вопрос - утверждение.

Он поднял на нее глаза.

- Тяжело. Но не в этом дело. Я... - он снова замолчал, собираясь с духом. - Я после ее смерти полгода не мог спать без ладана и свечей. Каждую ночь зажигал лампадку, воскурял ладан. И сидел в дыму, смотрел на огонь. Боялся, что если погаснет - она исчезнет окончательно.

Наталья слушала, не перебивая. На ее лице не было жалости - только понимание.

- А теперь? - спросила она.

- Теперь я сплю без ладана. Но лампадку все равно зажигаю. Привык.

Он усмехнулся - горько, одними губами.

- Глупо, правда? Тридцать лет мужчине, штабс-капитан гвардии, флигель-адъютант его высочества, а боится темноты.

- Не темноты, - поправила она. - Одиночества.

Он посмотрел на нее с удивлением. Она встретила его взгляд спокойно, без смущения.

- Откуда вы знаете? - спросил он.

- Потому что я тоже иногда боюсь.

- Чего?

- Того же.

Они сидели молча. Свечи догорали. Ветер за окном стих, и стало слышно, как в соседней комнате пробили старинные часы - семь раз, глухо, с хрипотцой.

Наталья встала, подошла к роялю. Провела пальцем по крышке - стерла пыль. Не играла, просто стояла, глядя на клавиши.

- Я никогда не была на балах, - сказала она вдруг. - В Смольном были танцы, но это не то. А настоящие балы - с оркестром, с кавалерами, с этим удивительным мороженым в хрустальных вазах - я видела только со стороны. Братья не могли позволить себе вывозить меня в свет. Дорого.

- А вам хотелось? - спросил он.

- Не знаю. Иногда - да. Иногда - нет. Я не умею быть там, где все на виду. Я лучше здесь, с книгами.

- И с кофе.

Она обернулась, улыбнулась.

- И с кофе.

Он подошел к ней. Остановился в шаге.

- Наталья Александровна...

- Зовите меня Наташа, - сказала она. - Так меня называют дома. Когда нет посторонних.

- Наташа, - повторил он. Имя прозвучало непривычно - теплое, домашнее, почти запретное.

Она смотрела на него снизу вверх - она была ниже ростом. В полумраке гостиной ее глаза казались темными, почти черными.

- Зачем вы приехали, князь? - спросила она снова. Но теперь в голосе не было вопроса - был вызов.

- Я не знаю, - сказал он честно. - Не мог не приехать.

- Это опасно.

- Знаю.

- Вы служите у великого князя. Мои братья... - она запнулась. - Мои братья не любят тех, кто служит при дворе.

- А вы?

- А я пока не знаю.

Он протянул руку. Взял ее ладонь - маленькую, холодную, с длинными пальцами. Она не отняла.

- Тогда, - сказал он, - давайте узнавать.

Он поднес ее руку к губам. Поцеловал пальцы - один, второй, третий. Медленно. Нежно. Она не дышала.

Потом опустил руку, сделал шаг назад.

- Я поеду, - сказал он. - А то кучер замерз.

Она не ответила. Стояла у рояля, прижав руку к груди - ту самую, которую он целовал. В глазах - растерянность, счастье, страх.

Он поклонился - по-военному, сухо - и вышел.

В прихожей накинул шинель. У двери обернулся. Она стояла в дверях гостиной, такая маленькая, хрупкая, в своей старой шали.

- Я приеду еще, - сказал он.

- Я знаю, - ответила она.

Он сел в экипаж, хлопнул дверцей. Кучер тронул лошадей.

Всю дорогу до Васильевского острова - его собственного дома - он сжимал пальцы, чувствуя на них тепло ее ладони. Ему казалось, что он все еще целует ее руку.

«Что я делаю? - думал он. - Она - сестра неблагонадежных. Я - адъютант великого князя. Между нами - пропасть».

Но губы помнили вкус ее кожи - тонкой, холодной, с легким запахом мыла и кофе.

Он закрыл глаза.

«Наташа», - повторил он про себя. - «Наташа».

Она стояла у окна, смотрела, как экипаж удаляется, пока огоньки не растаяли в осенней мгле.

Рука все еще горела. Там, где он целовал, - будто оставил след.

- Таша, ты не заперла дверь? - раздался голос Елены с лестницы.

- Сейчас, - ответила она.

Она подошла к входной двери, повернула ключ. Вернулась в гостиную, задула свечи - одну, вторую, третью. Осталась только лампадка перед иконой.

Она села в кресло, поджала ноги. Обняла себя за плечи.

«Князь Оболенский», - подумала она. - «Михаил».

Она вспомнила его лицо - бледное, с острыми чертами, с темными волосами, зачесанными назад. Карие глаза - умные, внимательные, с легкой насмешкой, которую он прятал за вежливостью. И руки - тонкие, нервные, с длинными пальцами. Такими же, как у нее.

«Он целовал мои пальцы», - подумала она. - «Как в романе».

Ей стало стыдно. И радостно. И страшно.

«Посмотрим», - сказала она в темноту. - «Что будет дальше».

Лампадка теплилась, отбрасывая на стену золотой круг.