Посмотрим

Глава 5. На службе у великого князя

Санкт-Петербург, Аничков дворец. Октябрь 1824 года.

Октябрь в Петербурге выдался на редкость промозглым. Нева еще не стала, но уже потемнела, вздулась, грозила наводнением - старики качали головами, вспоминая 1777 год, когда вода поднялась на десять футов и затопила весь Васильевский остров. Пока обходилось, но ветер с залива дул не переставая, срывал с крыш черепицу, гнул деревья в Летнем саду.

Михаил Андреевич Оболенский подъехал к Аничкову дворцу в девятом часу утра. Экипаж - наемный, как всегда - остановился у подъезда, кучер натянул вожжи, лошадь всхрапнула, выпустив облачко пара. Михаил вышел, поправил мундир - парадный, с золотым шитьем, который надевал только по особым случаям. Сегодня был такой случай: великий князь Николай Павлович вызывал его для «особого разговора», как сказал вчерашний посыльный.

Что за разговор - не уточнялось. Но Михаил знал: когда великий князь говорит «особый», это значит либо награда, либо поручение, от которого не откажешься. Награды он не заслужил. Значит - поручение.

Аничков дворец стоял на углу Невского проспекта и Фонтанки, розовый, нарядный, с белыми колоннами и лепниной. В октябрьской мгле он казался призрачным - окна горели желтым, из труб вился дым, у подъезда застыли часовые в медвежьих шапках. Михаил поднялся по ступеням, предъявил пропуск дежурному офицеру, прошел в вестибюль.

Внутри пахло воском и дорогим деревом. Паркет натерт до зеркального блеска, на стенах - портреты Романовых в тяжелых рамах, на потолке - лепнина. Михаил прошел через анфиладу зал, мимо гостиных и будуаров, к кабинету великого князя. У двери стоял адъютант - полковник князь Александр Николаевич Вяземский, светловолосый, с холодными голубыми глазами и бледным, надменным лицом.

- Князь, - кивнул он. - Великий князь ждет. Входите.

- Благодарю, - ответил Михаил.

Он переступил порог.

Кабинет Николая Павловича был просторен, но без лишней роскоши. Массивный письменный стол красного дерева, заваленный бумагами, картами и папками. На стенах - портреты отца, императора Павла I, и старшего брата, Александра I. В углу - высокие часы в футляре, маятник мерно тикает. У окна - кожаное кресло, на столике - графин с водой и хрустальный стакан.

Великий князь стоял у карты, развернутой на подставке - генеральная карта Санкт-Петербургской губернии, с пометками, сделанными его рукой. Как всегда прямой, подтянутый, но сегодня его лицо казалось бледнее обычного - сказалась бессонная ночь. Услышав шаги, обернулся.

- А, князь. Садитесь.

Михаил поклонился, сел на стул у стола - не в кресло, кресло было для старших чинов.

Николай Павлович отошел от карты, сел за стол. Посмотрел на Михаила в упор - холодным, изучающим взглядом.

- Князь, сколько вы уже при мне?

- С мая прошлого года, ваше высочество. Полтора года.

- Полтора года. - Николай Павлович задумчиво постучал пальцем по столу. - Я вами доволен. Вы исполнительны, умны, умеете держать язык за зубами. Это редкое качество.

- Благодарю, ваше высочество.

- Но этого мало. - Великий князь подался вперед. - Мне нужно, чтобы вы были не просто исполнительны. Мне нужно, чтобы вы были моими глазами и ушами там, где я не могу быть сам.

Михаил внутренне напрягся. Он понял, о чем пойдет речь, еще до того, как Николай Павлович произнес следующее слово.

- В гвардии неспокойно, - сказал великий князь. - Вы это знаете. Я это знаю. Все это знают. Молодые офицеры читают запрещенные книги, собираются по вечерам, спорят о конституции. Некоторые - и это мне доподлинно известно - обсуждают цареубийство.

Он произнес это спокойно, как о погоде. Но в глазах его горел холодный, торжествующий огонь.

- Я хочу знать имена, - сказал он. - Вы служите в Преображенском полку, знаете офицеров лично. Присмотритесь. Послушайте. И доложите мне.

Михаил молчал. В голове пронеслось: Бестужевы. Николай Бестужев - его старый знакомый, тот, кто приглашал его на дачу, кто приходил на похороны Лизы. И другие - Рылеев, Пущин, братья Бестужевы. Но все они не служили в Преображенском полку. Император спрашивал о его полку - а там действительно было спокойно.

- Ваше высочество, - сказал он наконец. - В лейб-гвардии Преображенском полку я не слышал ничего, что выходило бы за пределы обычных офицерских споров. Молодость, горячность...

Он подчеркнул «в Преображенском полку».

- Князь, - перебил Николай Павлович, кажется, не заметив этой тонкости. Голос стал жестче. - Я не спрашиваю вашего мнения. Я даю вам поручение. Вы будете следить и докладывать. Все, что услышите - о конституции, о переменах, о недовольстве правительством. Имена. Фамилии. Полки.

Михаил опустил глаза.

- Слушаюсь, ваше высочество.

- Я надеюсь на вас, князь. Не подведите.

- Никак нет, ваше высочество.

Николай Павлович кивнул, давая понять, что аудиенция окончена. Михаил встал, поклонился и вышел.

В коридоре он перевел дыхание. Руки дрожали - он засунул их в карманы, чтобы никто не заметил.

Весь остаток дня он провел в Аничковом дворце, разбирая бумаги, отвечая на запросы, подшивая дела. Но мысли его были далеко.

Он думал о Наталье. О том, как она сидела у рояля, положив пальцы на клавиши. О том, как он целовал ее пальцы месяц назад. О том, что теперь он должен следить за ее братьями - за Николаем, который был так добр к нему, который приглашал в гости, который доверял.

И он, Михаил, должен предать это доверие.

«А если я не буду доносить? - думал он. - Тогда предам присягу. И великого князя. И себя».

Первого декабря 1825 года, когда после смерти Александра I начнется междуцарствие, он еще вспомнит этот разговор. И выберет - но не сразу. А пока, в октябре 1824-го, он просто сидел в своей дежурной комнате, сжимая перо так, что оно трещало, и смотрел в окно на серое небо.

Вечером, вернувшись домой, он застал Вареньку уже спящей. Марфа, нянька, сидела у колыбели, штопая чулок.

- Батюшка князь, вы сегодня сами не свой, - сказала она, взглянув на него. - Бледный какой. Не захворали ли?

- Все в порядке, Марфа. Иди отдыхай.

Нянька ушла. Михаил сел в кресло у печи, зажег лампадку. Смотрел на огонь.

«Что я делаю? - думал он. - Я служу государю, это мой долг. Но Бестужевы... Наталья...»

Он вспомнил ее слова: «Мои братья не любят тех, кто служит при дворе». И свой ответ: «А вы?» И ее: «А я пока не знаю».

Теперь он знал. Она не простит, если узнает, что он следит за ее братьями. И он сам себя не простит.