Посмотрим

Глава 4. Второй визит. Кофе

Санкт-Петербург, Васильевский остров, 7-я линия. Дом Бестужевых. Сентябрь 1824 года.

Сентябрь в Петербурге выдался сырой и ветреный. Нева еще не замерзла, но уже почернела, вздулась, гнала мутную воду к заливу. На Васильевском острове ветер выл в печных трубах, срывал с деревьев желтые листья, швырял их в окна. Уличные фонари зажигали рано - уже к четырем часам дня, потому что сумерки сгущались быстро, и без света можно было сломать ногу на скользких деревянных тротуарах.

Михаил Андреевич Оболенский возвращался из Аничкова дворца, где докладывал великому князю о каком-то пустяковом деле, и велел кучеру ехать на Васильевский. Не на свою квартиру - к Бестужевым. «По пути», - сказал он себе. Ничего не по пути. Седьмая линия была в другой стороне, и кучер, пожилой отставной солдат, покосился, но промолчал.

Он не писал Наталье Александровне после той июльской встречи на Каменном острове. Два месяца. Сначала не писал, потому что не знал, что сказать. Потом - потому что знал, но боялся. «Посмотрим», - сказала она тогда. А он смотрел. И не мог забыть.

Дважды он был у Бестужевых в гостях - в присутствии ее братьев, при свидетелях. Видел ее мельком, говорил о пустяках, о погоде, о книгах. Она держалась ровно, вежливо, чуть отстраненно. И только когда никто не видел, ловила его взгляд - на секунду, на две, и в этих серых глазах было что-то, отчего у него перехватывало дыхание.

Сегодня он ехал без предлога. Просто - по пути.

Дом Бестужевых на Седьмой линии стоял двухэтажный, когда-то выкрашенный в желтый цвет, но теперь краска облупилась, обнажив темное, почерневшее от времени дерево. Колонны у входа выглядели сиротливо: штукатурка на них пошла трещинами, кое-где отвалилась целыми кусками. В серых сумерках раннего вечера дом казался еще беднее, чем был на самом деле: крыша прохудилась, и в одном месте зияла заплата из толя, в палисаднике торчали сухие стебли цветов, давно загубленных первыми заморозками. Но в окнах горел свет, а из печной трубы вился легкий дымок - топили уже по-осеннему, не жалея дров.

Михаил вышел из экипажа, велел кучеру ждать, поднялся на крыльцо. Постучал.

Дверь открыла нянька - та самая, что впускала его и в прошлый раз. Узнала, поклонилась.

- Князь? А барышня Наталья Александровна... она дома, одна. Братья все по службе. Барыня Прасковья Михайловна в своей комнате, почивают. Елена Александровна на кухне.

- Я к Наталье Александровне, - сказал Михаил.

Нянька посторонилась.

- В гостиной она. Книгу читает. Я доложу?

- Не надо.

Он скинул шинель - осеннюю, на подкладке, купленную в прошлом году за двести рублей у знакомого портного в рассрочку - повесил на вешалку, поправил сюртук. При параде не был: темно-синий сюртук из тонкого сукна, белый жилет, черный шейный платок.

В гостиной горели две свечи в медных подсвечниках. Третья - догорала на рояле, оплывая воском. Окна были затянуты марлей от мух, но мух уже не было, только серая муть за стеклом.

Наталья сидела в кресле у печи, поджав под себя ноги - не по-светски, по-домашнему. На коленях раскрытая книга - французский роман, кажется, мадам де Сталь. Волосы собраны в простой узел, на плечах теплая шаль - клетчатая, шерстяная, видно, что старая, но аккуратно заштопанная. На столике рядом - чашка недопитого чая, блюдце с сухарем.

Она не услышала его шагов. Читала, хмурилась. Свет падал на ее лицо - бледное, с тонкими чертами, с темными ресницами, которые отбрасывали тени на щеки.

Михаил остановился в дверях и смотрел. Просто смотрел.

«Господи, - подумал он. - Что ты со мной делаешь?»

Она подняла голову.

- Князь? - в голосе удивление и... что-то еще? Испуг? Радость? Он не понял. - Вы здесь?

- Здесь, - он шагнул в комнату.

- Вы зачем приехали, князь?

- Кофе хотел выпить, - сказал он. - Говорят, вы варите лучше всех в Петербурге.

- Кто говорит?

- Я говорю.

Она покачала головой, но в уголках губ мелькнула улыбка.

- Хорошо, князь. Садитесь. Кофе так кофе.

Она ушла на кухню, и он остался один.

Осмотрелся. В гостиной стояли старый рояль, книжный шкаф до потолка, на стенах висели гравюры, в углу теплилась лампадка перед иконой. Но сейчас, в сумерках, при свечах, она казалась уютнее, теплее. Пахло яблоками - на подоконнике лежали антоновки, привезенные с дачи, и их запах смешивался с ароматом воска и сухой древесины.

Он сел в кресло, где только что сидела она. Кресло еще хранило тепло. На столике лежала книга - он взял, посмотрел. «Коринна, или Италия», мадам де Сталь. Он слышал это имя - знаменитая французская писательница, чьи романы были хорошо известны в России. Наталья читала по-французски свободно, как и все Бестужевы.

Он положил книгу на место.

Вошла она - с подносом, на котором стояли кофейник, две чашки, молочник, сахарница и тарелка с домашним печеньем. Кофейник был медный, потертый, но начищенный до блеска. Чашки - фарфоровые, с синими цветочками, из тех, что достались от бабушки.

- Сами варили? - спросил он.

- А вы думали, нянька? - она поставила поднос на стол. - Нянька наш кофе варить разучилась, когда еще батюшка был жив. Теперь это моя забота.

Она села напротив, налила ему, себе. Сахар положила себе - один кусочек, размешала ложечкой. Он пил без сахара, горький.

- Как вам? - спросила она.

Он попробовал. Кофе был крепкий, ароматный, с легкой ноткой кардамона - именно такой, как он любил.

- Чудесно, - сказал он. - Откуда вы знаете?

- О чем?

- Как я люблю кофе.

Она не отвела взгляд.

- Я не знала. Просто повезло.

- Не везет, - сказал он тихо. - Угадывают.

Повисла пауза. За окном завыл ветер, где-то хлопнула калитка.

Она допила кофе, поставила чашку. Посмотрела на него.

- Вы грустный сегодня, князь.

- Я всегда грустный, - ответил он. - Просто умею скрывать.

- А сейчас не умеете?

- Сейчас не хочу.

Она помолчала, потом спросила:

- Отчего?

Он не знал, зачем говорит. Никогда не говорил. Ни с кем. Даже с Шаховским, который был ему ближе других, - и то молчал. А здесь, в этой теплой комнате, при свечах, глядя в ее серые глаза, слова сами срывались с языка.

- Жена моя умерла, - сказал он. - Два года назад. При родах.

Она не ахнула, не всплеснула руками - только чуть склонила голову, и взгляд стал мягче.

- Я знаю, - тихо сказала она. - Мне Николай говорил. Он тогда ходил на похороны.

- Да. Я помню. Он пришел.

Он замолчал. Смотрел на огонь свечи, как она колышется от сквозняка.