Страница 24 из 56
— Знаешь, что самое забавное, Лириэль? — он наклонился к самому ее уху, обжигая кожу своим неровным дыханием. Его шепот был подобен шипению гадюки. — Я действительно, по-настоящему думал, что люблю тебя. Я, идиот, верил, что ты та самая, которая сделает меня не просто магом, а кем-то большим. Но сегодня на балу, глядя на твое серое, убогое платье, на твое жалкое лицо воровки.. я вдруг прозрел. Ты всего лишь ошибка в моих расчетах. Мимолетное, постыдное увлечение чистого мага грязью подворотни. Я смеялся вместе с Вивиан над тем, как я мог всерьез обсуждать с тобой сияние душ. Какое сияние может быть у пустого места? У девушки без магии? Ты просто дыра в пространстве, ничто, обернутое в серую ткань.
Эти слова должны были стать для нее смертным приговором. Они должны были выжечь в ней все живое. Но Лириэль, к своему собственному удивлению, вдруг почувствовала странную, почти пугающую легкость. Разбитое зеркало ее ожиданий окончательно превратилось в пыль, которую не собрать обратно. Последняя цепь, державшая ее в рабстве у иллюзий этого мира, лопнула с оглушительным звоном.
— Ты лжешь, Валериус, — тихо и отчетливо произнесла она, и ее голос обладал такой силой, что он мгновенно замолчал, пораженный ее спокойствием. — Ты пришел сюда и кричишь не на меня. Ты кричишь на зеркало. Ты смеешься не над моей грязью, ты отчаянно пытаешься заглушить смех собственной трусости. Тебе до смерти страшно признать, что ты встретил в этой жизни нечто, чего не можешь понять, измерить или подчинить своей воле. Тебе страшно, что твой хваленый свет, это лишь тонкая позолота на абсолютной, ледяной пустоте твоего сердца.
— Замолчи! Закрой свой рот! — он замахнулся, его лицо покраснело от гнева, словно он хотел ударить ее, чтобы заставить замолчать правду, но его рука замерла в воздухе, встретившись с ее взглядом.
Лириэль медленно встала со своего места. В эту секунду она перестала быть серой мышкой, изгоем или жертвой интриг. Ее рост казался выше, ее плечи расправились, а само присутствие в комнате стало подавляющим. Она подошла к нему вплотную, так что их ауры столкнулись в невидимой битве. Его багровая, хаотичная ярость разбивалась о ее ледяную, непоколебимую фиолетовую бездну.
— Ты пришел сюда, чтобы окончательно растоптать меня, чтобы убедить самого себя в том, что ты поступил правильно, — продолжала она, заглядывая ему прямо в самую глубину зрачков, туда, где прятался его испуганный маленький мальчик. — Но ты видишь правду. Она здесь, в этой комнате. Она в твоей окровавленной руке, которую ты порезал хрусталем. Она в твоем разбитом кубке. Ты предал не меня, Валериус. Я всего лишь тень. Ты предал то единственное живое и настоящее, что когда-либо просыпалось в твоей душе. И этот смех, о котором ты говоришь.. он действительно будет звучать. Но он будет звучать в твоей голове до самого конца, напоминая о том дне, когда ты променял вечность на одобрение толпы.
Валериус отшатнулся от нее, словно от удара током. Его лицо побледнело до синевы, он смотрел на нее с нарастающим ужасом, будто впервые в жизни увидел истинное обличье чудовища, которое все это время пряталось под маской смиренной овечки.
— Кто ты такая на самом деле? — прошептал он, и его голос дрожал. — Ты не можешь быть без магии.. Магия не может так молчать. Что ты такое скрываешь, Лириэль? Какого демона ты притащила в нашу академию?
— Теперь это уже не имеет никакого значения, — ответила она, и в ее голосе послышался звон холодного металла. — Завтра на рассвете состоится суд. Твоя Вивиан получит свой окончательный триумф. Ты получишь свою идеальную партию и благословение инквизиции. А я.. я наконец-то стану свободной от твоего удушающего света. Свободной от необходимости притворяться той, кем я никогда не была.
Она медленно, торжественно указала рукой на открытую дверь.
— Уходи, Валериус. Возвращайся в свои сияющие залы к своей королеве искусственного пламени. И постарайся смеяться как можно громче. Смейся так, чтобы не слышать, как в этой предутренней тишине трещит по швам и осыпается пеплом твоя собственная, так тщательно выстроенная жизнь.
Валериус стоял неподвижно еще несколько бесконечных секунд. В его глазах, как в мутном омуте, боролись остатки прежнего, чистого чувства и новообретенная, черная ненависть, порожденная уязвленной гордостью. Но ненависть в этот раз оказалась сильнее. Он резко, порывисто развернулся и, не сказав больше ни единого слова, почти выбежал. Громкий, издевательский хлопок двери эхом пронесся по всей башне, вспугнув ночных птиц.
Лириэль осталась одна в густых предрассветных сумерках. Она медленно подошла к осколкам разбитой бутылки, усеявшим пол, и осторожно подняла один из них, самый длинный и острый. В его неровной грани отразился ее взгляд, бездонно-фиолетовый, холодный, лишенный слез и жалости.
— Разбитое зеркало не склеить никаким заклинанием, — произнесла она в пустоту, и ее голос был подобен шелесту осенней листвы на кладбище. Она медленно сжала осколок в ладони. Кровь, такая же густая и багряная, как у Валериуса, лениво потекла по ее тонким пальцам, капая на каменные плиты пола. — Но из его осколков можно выковать самое острое оружие в мире. Оружие, которое не знает прощения.
Жизни в академии подошла к своему логическому и сокрушительному финалу. Эмоциональные качели, на которых она качалась от надежды к отчаянию, достигли своей предельной точки разлома и сорвались в бездну. Лириэль больше не была существом, ищущим защиты или любви в других. Она осознала, что ее единственная опора и ее истинное спасение всегда были внутри нее самой. В той самой тьме, которой она так долго и напрасно боялась.
За окном наконец-то, словно по команде, ударил оглушительный гром. Первый настоящий, очищающий ливень обрушился на академию, безжалостно смывая остатки праздничных гирлянд, конфетти и пролитого на террасах вина. Лириэль закрыла глаза, вслушиваясь в яростный шум дождя, который барабанил по камням башни. Ее ждал официальный приговор, позор и изгнание, но сегодня она впервые за долгие, мучительные годы чувствовала себя по-настоящему живой. Она чувствовала себя свободной.