Через океан

Ему стало легче оттого, что он выздоравливал сам, как выздоравливают семеро из десяти. И совпало. А Новицкий увидел совпадение и запомнил имя.

— Ваше благородие, — сказал я осторожно. — А сколько таких было после?

— Много.

— И всем помогало?

Он помолчал.

— Не всем, — сказал он. — Половине.

— А половине?

— А половина померла.

— И как вы это себе объясняли?

— Никак, — сказал Новицкий просто. — Думал, что у тех болезнь была сильнее.

Тут я не нашёлся с ответом. Потому что возразить ему было нечем.

У него был опыт — честный, собственный, двадцатилетний, — и в этом опыте кровопускание помогало половине. А что половина выздоровела бы и без него, доказать я не мог ничем.

И он сказал то, ради чего, я думаю, и завёл этот разговор.

— Я к чему это, Вершинин.

— К чему?

— К тому, что я своим глазам верил двадцать лет и ошибался, — он поглядел на свечу. — А вы верите своим крупинкам три дня.

— Ваше благородие…

— Я не спорю, — он поднял руку. — Я вам говорю: пишите так, чтоб можно было переменить. Пишем так. «Болезнь неизвестного свойства с онемением конечностей и расстройством чувств, прекратившаяся по удалении из пищи хлеба, выпеченного из ржаной муки портсмутской поставки».

Формулировка была гениальная. В ней нет ни одного слова неправды. Болезнь неизвестного свойства, так оно и есть, потому что её никто не знает. С онемением конечностей и расстройством чувств' — это описание, а не диагноз, и описание точное. Прекратившаяся по удалении из пищи хлеба' — это факт, который мы наблюдали.

И ни одного слова, которое тянет последствия. Тут не сказано «горячка», и карантина не будет. Не сказано «Антонов огонь», и комиссии не будет. Не сказано «отравление», и шкипера не тронут. А связь с мукой указана, и указана так, что всякий понимающий её увидит, а всякий ищущий виноватого не найдёт статьи.

— Ваше благородие, это хорошо.

— Ничуть, — сказал Новицкий. — Это единственное, что можно написать.

Писал он медленно и красиво, а дописав, посыпал написанное песком и сдул его.

— Ну вот. Теперь это правда, Андрей Ильич.

— Отчего теперь?

— Оттого, что написано, — сказал штаб-лекарь. — Вы поймите. То, что мы с вами тут говорили, через год забудется. А это останется. И через сто лет, ежели кто полезет разбирать, он прочтёт вот это. И это будет всё, что случилось.

Мы посидели молча.

— Ваше благородие, дозвольте спросить.

— Спрашивайте.

— Сколько у нас нынче травм?

Он поглядел в свой лист.

— За нынешний день?

— За нынешний.

— Одна, — сказал Новицкий. — Вывих челюсти у Ерофеева. Вправлен на месте, без последствий.

— И всё?

— И всё. При купели на вантах их было бы четыре.

— Вы считали?

— Я всегда считаю, — сказал Новицкий. — Двое с вант, один в купели и один в драке.

— Отчего именно четыре?

— Оттого, что я такое видел трижды. И всякий раз было от трёх до пяти.

Он поднялся и стал прибирать бумаги.

А я стоял и понимал, что мне сейчас сказали. Он назвал число. И в этом числе было всё.

Четыре травмы, которых не случилось. Он не мог сказать этого вслух, потому что не хвалит никого и никогда, и потому, что всякая похвала обязывает.

А число назвать мог.

— Ступайте спать, Вершинин, — сказал он. — Завтра обход.

К себе я пришёл в первом часу. Достал свою тетрадь и раскрыл её. Грамота лежала там, между листами, куда я её положил днём.

Я развернул и перечёл ещё раз. «Впредь сухопутнымъ не числить». Подпись с росчерком.

День у меня вышел странный. С утра я выторговывал у капитана то, чего не хотел, и брал на себя ответ. Днём меня макали в парусину и мазали смолой. Потом я вправлял человеку челюсть при всей команде. Вечером я молчал в кают-компании, потому что мне было что сказать.

А ночью мы со штаб-лекарем придумывали, каким словом назвать болезнь, которой ещё нет.

Я убрал грамоту обратно и стал раздеваться. И в эту минуту стукнули в переборку. Я подошёл и открыл.

В дверях стоял Литке.

— Фёдор Петрович?

— Андрей Ильич, — он кашлянул. — Не спите ещё?

— Не сплю.

— Я к вам не как к лекарю. Мне поговорить надобно, — сказал Литке. — Только чтобы никто не знал. Боюсь, я останусь в Рио.