Через океан

— Сколько прибавить?

— Половину. И пусть пьют, когда хотят, а не только в положенное время.

Первые тропические болячки пошли числа с тридцатого. И пошли они не те, которых я ждал.

Готовился я к поносам и лихорадкам, а вышло проще и глупее. Потёртости и опрелости.

Человек, который работает голым по пояс и потеет весь день, натирает себе всё, что можно натереть. Под мышками, в паху, под поясом — всё это преет, краснеет и мокнет. Ко мне пришло за три дня одиннадцать человек.

К этому я был готов — благодаря Черкасову. В его ящиках было много полотна.

Я нарезал его на полосы, велел раздать и объяснил при всех, что делать. Обмывать пресной водой, ежели она есть, а нет — так морской, вытирать насухо и прокладывать полотном. И не мазать салом, как они привыкли.

— Отчего не мазать? — спросил кто-то.

— Оттого, что сало не даёт коже сохнуть, и под ним преет ещё пуще.

В эти дни я стал замечать одну вещь. Филатов подходил ко мне трижды.

Лейтенант Никандр Иванович Филатов. Немолодой уже, с ровным пробором и с лицом до того приятным, что ему верили с первого слова. В море он шестой год, и все шесть — при Головнине; Василий Михайлович его держит и держит крепко, хотя, по слухам, в кают-компании его не любит никто.

Литке как-то обмолвился, что все ссоры у них между собой идут от Филатова.

У нас с ним с июля тянулась одна и та же история. Он никогда не спрашивал прямо.

В августе, при всей кают-компании, он спросил меня про корзину с берега и, не получив ответа, отступил, а вопроса так и не снял. В сентябре, в Портсмуте, он поздравил меня с тем, что я остался на шлюпе, и между делом перечислил все места, где меня видели.

А в ту ночь, когда я босиком возвращался из трюма, он стоял у люка и обронил, что Лобанов тоже не спит и всё по трюмам ходит. И всякий раз это выглядело как участие.

Первого октября он подошёл ко мне на баке.

— Андрей Ильич.

— Ваше благородие.

— Жарко.

— Печёт, ваше благородие.

Он постоял, глядя на воду.

— Я вот думаю, — сказал Филатов, — как оно дальше-то будет. У экватора-то, говорят, совсем невмоготу.

— Говорят.

— А у вас в лазарете как? Готовы?

— Управимся, ваше благородие.

— Оно и видно, — он покивал. — У вас нынче хины втрое против положенного.

— Втрое, — согласился я. — Дар частного лица, принято на учёт, ведомость подписана штаб-лекарем.

— Знаю, что подписана, — Филатов улыбнулся. — Я не к тому. Я к тому, что вам повезло.

— Повезло.

— И с англичанином этим повезло, что письмо дал. И с купцом, — он поглядел на меня приветливо. — Вы, Андрей Ильич, вообще человек везучий. Я это давно приметил. Иной за три года не заведёт столько знакомств, сколько вы за десять дней в чужом порту.

— Ваше благородие, — сказал я. — Дозвольте спросить прямо.

Филатов поднял брови.

— Спрашивайте.

— Вы ко мне с июля подходите, и всякий раз говорите вокруг. Я вам чем-нибудь не угодил?

Он засмеялся. Смех у него вышел приятный и открытый, и от этого мне сделалось противнее.

— Помилуйте, чем вы мне можете не угодить? — сказал он. — Я вам, напротив, добра желаю.

— Тогда скажите прямо, чего вы от меня хотите.

Тут он перестал смеяться. И я в первый раз увидел его настоящее лицо. Оно не сделалось злым, оно сделалось внимательным. И в этой внимательности было столько холода, что я понял: три месяца этот человек играл со мной вполсилы, потому что я был ему неинтересен.

А нынче стал интересен.

— Хочу я малого, — сказал Филатов негромко. — Хочу понимать, что происходит на корабле, где я второй после старшего офицера по старшинству.

— И что же вам непонятно?

— Мне непонятно, отчего подлекарь из мещан ходит ночью в трюм. Отчего он пропадает на берегу трое суток по капитанской надобности, о которой мне не сказано. И отчего к нему на борт присылают шесть ящиков.

— Всё это объяснено, ваше благородие.

— Объяснено, — согласился он. — Вам и капитану. Только вы имейте в виду одну вещь, — Филатов повернулся ко мне. — Тайны на военном корабле хранит капитан. А ежели их начинает хранить подлекарь, то это уже не тайна, а секрет. И секреты на кораблях всегда кончаются одинаково, — он двинулся было прочь и остановился. — Да, и ещё: про бабку эту вы бы поговорили с людьми.

— Я говорю.

— Мало говорите, — Филатов поглядел на меня. — Они нынче за обедом уже считают, кто следующий.

И ушёл.

А я остался стоять и впервые за три месяца не знал, чего от него ждать. Он не сказал ни слова неправды.

Он и вправду прав. Он и вправду ничего не знает о моих делах с капитаном. И он совершенно прав в том, что человек его положения не должен узнавать про происходящее на корабле последним. Он мне не враг. Он мне хуже, потому что враг понятен.

Разговор этот я обдумывал два дня и ничего не надумал. А второго октября вышло жарче прежнего.

Ветер к полудню упал почти совсем, шлюп еле шёл, а палуба раскалилась так, что босиком по ней ходить стало нельзя. Работы шли своим чередом.

Я стоял под тентом у грот-люка и разбирал корпию с Прошкой, когда наверху что-то стукнуло. Глухо, тяжело — и следом закричали.

Я выскочил. На шканцах, у самого борта, лежал человек. Он лежал на спине, вокруг уже собирались люди, и кто-то расстёгивал ему ворот. Я подбежал и опустился на колени.

И увидел мундир.

Лейтенант Филатов лежал с закрытыми глазами; лицо у него было багровым, сам он не двигался. Я схватил его за запястье. Пульс частил так, что я сбился со счёта.

Я тронул ему лоб. Лоб был сухим и горячим, как печка.

Солнечный удар.