В тисках чужого выбора

Его тиски. Глава 16

Первые недели после возвращения из Парижа проходят иначе, чем всё, что было раньше в их браке, — не безоблачно, но честно. Никита держит слово, данное в то последнее парижское утро: не торопит, не давит, ждёт, пока Вера сама решит, когда будет готова к следующему шагу. Он видит, как медленно, но верно тает лёд между ними — короткие улыбки за завтраком, случайные прикосновения, которые больше не кажутся ни вынужденными, ни украденными.

Он учится новому для себя языку — не языку требований и вопросов, а языку простого присутствия. Приносит ей чай в мастерскую, не спрашивая, хочет ли она компании, просто ставит чашку рядом и уходит, если она поглощена работой. Замечает, когда она устала больше обычного, и без напоминаний берёт на себя часть домашних мелочей, которые раньше даже не приходили ему в голову. Однажды вечером застаёт её за работой над тем самым эскизом пиджака, о котором она рассказывала ему в Париже около витрины, — и на этот раз позволяет себе просто сесть рядом, молча наблюдая, как она подбирает нужный оттенок нити, не чувствуя ни малейшего укола прежней ревности к её увлечённости.

Отец, узнав об отказе от наследства официально, оформленном через юристов, реагирует с холодной, деловой сдержанностью — подписывает необходимые документы, ни разу не срываясь на прежние угрозы, хотя Никита видит по его лицу, что решение до сих пор даётся ему нелегко. Совет директоров, вопреки опасениям, воспринимает новость с меньшим драматизмом, чем можно было ожидать, — компания продолжает работать, кто-то другой со временем займёт освободившееся место преемника, и мир не рушится, как пугал отец.

Наступает выходной день, который тянется медленно и спокойно, — первый по-настоящему безмятежный день с момента возвращения из Парижа. Никита проводит утро в своём кабинете, разбирая накопившуюся почту, время от времени поглядывая в окно на сад. Дом наполнен той редкой, ленивой тишиной выходного дня, когда никуда не нужно спешить.

Он не сразу понимает, что тишину нарушил требовательный звонок домофона где-то в глубине дома, а потом — голоса у ворот, один из которых явно принадлежит Вере, а другой показался очень знакомым. Никита откладывает бумаги, поднимается из-за стола, ещё не придавая этому особого значения, — мало ли кто мог позвонить в выходной, — и подходит к окну кабинета, чтобы проверить, что происходит.

То, что он видит, заставляет кровь мгновенно застыть в жилах.

Вера лежит на брусчатке у ворот, а над ней стоит Кристина — растрёпанная, с искажённым яростью лицом, — а за её спиной ещё две девушки, явно приехавшие не для мирного разговора.

Никита выбегает из дома, не помня, как открыл дверь, — расстояние до ворот преодолевает за секунды, которые кажутся ему вечностью. В голове проносится лишь одна мысль, вытесняющая всё остальное: только не она, только не снова.

— Вера! — он опускается на колени рядом, осторожно ощупывает её ногу, чувствуя, как трясутся руки от адреналина. — Что случилось? Ты можешь встать?

— Кажется, вывихнула, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы.

Он помогает ей подняться, одной рукой поддерживая за талию, позволяя опереться на себя всем весом, — и только когда она устойчиво стоит, прижавшись к нему, он делает полшага в сторону, оказываясь между Верой и Кристиной, заслоняя её собой. Только после этого поворачивается к Кристине — и внутри него разгорается ярость такой чистоты, какой он не испытывал никогда прежде. Не та обжигающая, слепая злость, что толкала его к крикам и обвинениям в адрес Веры несколько недель назад, — а нечто иное, направленное точно, безошибочно на источник настоящей угрозы.

— Что ты здесь делаешь? — голос звучит тихо, слишком тихо для той бури, что бушует внутри, — и эта тишина пугает сильнее любого крика.

— Никита, я просто хотела...

— Мне неважно, чего ты хотела, — обрывает он, не повышая голоса ни на градус. — Между нами давно ничего нет. Ты приходишь сюда, к моему дому, распускаешь руки, толкаешь мою жену — и после этого ещё смеешь мне что-то говорить?

— Твою жену? — она пытается усмехнуться, но голос предательски дрожит.

— Это было ошибкой, за которую я извинился давным-давно. Больше не приближайся ни ко мне, ни к моей семье, — говорит он тихо, отчётливо разделяя слоги, и в этой тишине звучит страшнее любого крика.

Кристина смотрит на него ещё секунду — в глазах мелькает что-то похожее на настоящее отчаяние, но она справляется с собой, разворачивается и уходит, садясь в машину, а следом за ней — обе притихшие спутницы.

Никита провожает взглядом уезжающую машину, пока та не скрывается за поворотом, а потом снова оборачивается к Вере — и вся жёсткость в его лице мгновенно тает, сменяясь тревогой.

— Идти можешь?

— Не очень, — признаётся она, поморщившись от новой вспышки боли.

Он подхватывает её на руки, легко, будто она ничего не весит, и несёт в дом, наверх, в спальню, чувствуя, как сердце понемногу успокаивается только теперь, когда она снова в безопасности рядом с ним. Осторожно усаживает её на край кровати, опускается перед ней на колени, внимательно осматривая опухающую лодыжку.

— Нужно приложить лёд. И, наверное, вызвать врача, чтобы удостовериться, что ничего не сломано.

— Сначала я хочу в душ, — говорит Вера, морщась. — Чувствую себя ужасно грязной после всего этого.

Он кивает, помогает ей подняться, ведёт, поддерживая, до ванной комнаты.

— Справишься? — спрашивает он, глядя на высокий бортик с явным сомнением.

— Справлюсь, — неуверенно отвечает она, явно не желая доставлять ему ещё больше хлопот.

— Позови, если что, ладно? — говорит он, отступая к двери, борясь с желанием остаться.

Он выходит, аккуратно прикрыв дверь, и остаётся стоять прямо за ней, вслушиваясь в звуки воды, готовый войти при первом же зове.

— Никита! — раздаётся её голос спустя какое-то время.

Он тут же открывает дверь.

— Я не могу сама, — признаётся она, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Помоги мне выбраться из ванной, пожалуйста.

Он входит, стараясь не смотреть прямо на неё дольше, чем необходимо, — но взгляд всё равно на долю секунды задерживается, и дыхание у него сбивается против воли. Он аккуратно подхватывает её на руки, поднимает над бортиком, ставит на пол, придерживая, пока она не обретает равновесие на здоровой ноге.