Страница 50 из 54
Он берёт её лицо в свои ладони — бережно, будто боится разбить что-то невероятно хрупкое, — и произносит то единственное, в чём уверен полностью:
— У меня никого нет, Вера. Кроме тебя. Я просто был глупцом и слепцом, который не понимал, какое счастье находилось рядом со мной.
Вера смотрит на него долго, не отводя взгляда, будто вглядываясь в каждую черту его лица в поисках чего-то, — а он позволяет ей смотреть, не пряча глаз, не пытаясь ничем прикрыться, отчаянно надеясь, что она увидит именно то, что он сейчас чувствует, а не то, чего боится.
— Я причинил тебе много боли и не имею права чего-то требовать от тебя, — продолжает он, чувствуя, как каждое слово даётся легче предыдущего, будто он наконец снял с себя груз, который таскал слишком долго. — Я только прошу дать мне ещё один шанс. Я обещаю, что больше не поцелую тебя, пока ты сама мне не скажешь, что можно. Позволь мне всё исправить и стать тем, кем я должен был быть с самого начала.
Она не отвечает словами. Просто кивает и смотрит на него тёплым взглядом, пока утреннее солнце медленно заливает комнату золотым светом нового дня.
— Ты голодная? — быстро спрашивает он, вероятно, боясь, что она передумает, если он даст паузе затянуться слишком надолго.
— Да, — отвечает она, чуть смущённо, и что-то в её тоне подсказывает ему: она только что увидела его совершенно другим, не таким, каким привыкла видеть все эти месяцы, — и это открытие, кажется, не пугает её, а трогает.
Завтракают они уже без прежней настороженности — Никита щедро намазывает круассан джемом, роняет крошки, совершенно не смущаясь, а Вера смеётся, наблюдая за его безуспешными попытками есть слоёное тесто аккуратно. Он подшучивает над тем, как неуклюже держится с французскими названиями блюд, а она отвечает, что его акцент, по крайней мере, звучит искренне, даже если совершенно неправильно, — и оба снова смеются, легко, без того напряжения, что сковывало каждый их разговор ещё неделю назад.
После завтрака они успевают в последний раз пройтись по узкой улочке рядом с отелем — туда, где нет туристов, только местные жители спешат по своим делам, а из открытых окон кофеен пахнет свежемолотым кофе. Никита идёт рядом с ней, стараясь запомнить каждую мелочь этого утра — цвет ставен на окнах, звук её каблуков по брусчатке, — понимая, что, возможно, никогда больше не окажется именно в этом моменте своей жизни, даже если снова приедет в этот город.
Запомни это, — говорит он себе. На случай, если дома всё снова станет сложно, вспомни, каково это — быть рядом с ней без страха.
До аэропорта они едут молча, каждый в своих мыслях, — но её рука лежит в его руке всю дорогу, и он время от времени легонько сжимает её пальцы, будто напоминая: я здесь, я никуда не денусь. За окном мелькают пригороды Парижа, постепенно уступающие место более скучным, индустриальным пейзажам аэропортовой зоны, и с каждым километром Никита чувствует, как внутри нарастает смесь сожаления от того, что этот отпуск от реальности подходит к концу, и решимости не растерять то, что они здесь обрели, когда реальность неизбежно вернётся.
Уже в самолёте, когда огни Парижа проваливаются вниз и исчезают за облаками, Никита прижимается затылком к спинке кресла и думает о том, что впереди — самое сложное. Дома его ждёт отец, чьё уязвлённое самолюбие может проявиться самым неожиданным образом, ждёт совет директоров с неизбежными вопросами, ждёт вся та жизнь, которую предстоит выстраивать заново, уже честно, без единой недосказанности.
Он думает о матери, о том, как она обрадуется, узнав, что перелом, о котором она говорила, оказался настоящим, а не просто желаемым. Думает о том разговоре с отцом в кабинете — как странно, что именно тот момент, которого он боялся всю жизнь, оказался единственным способом наконец получить то, чего действительно хотел. Может быть, страх и решимость всегда идут рядом, думает он, просто раньше он путал одно с другим, принимая страх за окончательный вердикт, а не за просто одно из чувств, которые можно преодолеть.
Но теперь у меня есть то, ради чего стоит через всё это пройти, — думает он, глядя на спящую Веру рядом, её голова осторожно опустилась на его плечо где-то над облаками. Он боится пошевелиться, боится спугнуть даже эту простую, невесомую близость.
Он вспоминает слова матери — про настоящую цену, про выбор без всяких условий — и понимает: отказ от наследства был только первым шагом. Настоящее испытание начнётся дома, когда придётся защищать то, что он наконец обрёл, от всех, кто попытается это разрушить, включая, возможно, его самого — ту его часть, что всю жизнь училась убегать от ответственности за собственные чувства.
Он думает о расколотом короле на полке отцовского кабинета — о том, как отец повернул трещину к стене, чтобы никто не видел изъяна. Может быть, впервые в жизни он готов сделать ровно противоположное: показать свою трещину открыто, не прятать её, а признать, что был сломан, и позволить кому-то — Вере, матери, самому себе — увидеть эту трещину и всё равно остаться рядом.
Он закрывает глаза, чувствуя тепло её волос у своей щеки, и впервые за много лет засыпает без единой мысли о побеге — куда угодно, лишь бы не смотреть в лицо собственной уязвимости. Потому что сейчас, здесь, над облаками, он наконец не боится быть уязвимым перед единственным человеком, который, кажется, готов принять его именно таким.