Страница 98 из 101
Винопитие
Леня и Андрей Васильевы жили в соседнем доме на втором этаже. На той же лестничной площадке была и квартира Вадика Неболюбова. Вадик рос без отца. Отец расстался с его мамой, всегда чем-то озабоченной полноватой женщиной, еще до войны. Зато были у Вадика дед и бабушка, такие же, как и его мать, полненькие и низкорослые. Я всего несколько раз побывал в их квартире. Чистенькие дощатые полы, крашенные светло-коричневой краской, аккуратные половички, вполне приличная мебель (редкость для тех лет) и видимая размеренность быта навевали скуку.
У Васильевых все было не так. В первой, проходной комнате, где жили родители, внимание привлекали несколько этажерок и шкаф с книгами. На большом прямоугольном столе, занимавшем весь центр сравнительно небольшой комнаты, тоже всегда лежали какие-то книги вперемешку с журналами и газетами. Мама Васильевых, Ариадна Андреевна, преподавала французский язык в женской школе, куда впоследствии перевели меня и моих дворовых приятелей. Имя ее, еще не имевший даже отдаленного представления о греческом эпосе, я в первое время никак не мог выговорить. Впрочем, и другие товарищи Лени и Андрея тоже никак не могли правильно его произнести. Называли ее и Арианой, и Ариандой, но она не обижалась и терпеливо поправляла малограмотных посетителей квартиры. Разговаривала с ними в неизменно шутливом тоне.
Отец братьев, Андрей Иванович, работал в Тимирязевке бухгалтером. Его можно было застать дома только в воскресенье. Одно время у меня установились с ним собственные отношения: Андрей Иванович, как и я, был заядлым шахматистом. Но об этом расскажем чуть позже, тем более что здесь мы не сможем обойтись без краткой предыстории моих шахматных успехов.
Пока же проследуем во вторую комнату васильевского жилища. В ней жили братья. Леня родился на год позже Андрея, но превосходил его ростом. Оба — известные в школе лыжники. Мебель в комнате практически отсутствовала. Спали они на брезентовых раскладушках, заправляемых на день как обыкновенные кровати. Рядом стояли два небольших столика, за которыми делались уроки. Самую большую стену комнаты закрывала большая физическая карта СССР, где среди зелени равнин выделялись ярко коричневые горные системы. У карты хорошо было играть в города. Правила игры были простые: играющие по очереди называли города, причем каждый вновь названный должен был начинаться с той буквы, какой окончилось название предыдущего…
А что касается шахмат, то увлечение ими возникло у меня неожиданно. Страсть к игре однажды как эпидемия охватила весь двор. Играли все, всё свободное время. Футбол, привлекавший раньше всеобщее внимание, в который играли даже зимой, по снегу, вдруг оказался забыт ради этой древнеиндийской забавы. Не отставал от других и я, хотя поначалу не мог похвастаться особыми успехами. Однако случилось так, что меня это занятие захватило больше других. И когда шахматный ажиотаж во дворе начал утихать, я как раз всерьез увлекся игрой. Мой старший двоюродный брат Нолик, живший на Полянке, подарил мне шахматный учебник Майзелиса, по которому я начал самозабвенно осваивать азы игры. Короче говоря, где-то через год я запросто обыгрывал всех своих приятелей. Постепенно играть мне стало не с кем: никому не интересно было садиться за доску, зная, что все равно проиграешь. Леня и Андрей тоже стали отвечать на мои постоянные предложения сыграть партию категорическим отказом.
А так как к ним я приставал особенно часто, им пришла в голову счастливая мысль отправить меня к их отцу, который тоже любил шахматы. Андрей Иванович имел кое-какую шахматную литературу, более или менее грамотно разыгрывал дебюты. Но тактическую ситуацию контролировал плохо, поэтому к середине партии постоянно оказывался без пешки, а то и без фигуры. Играл он обычно не более двух партий, после чего церемонно пожимал мне руку и, смущенно улыбаясь, сообщал, что у него есть еще другие дела.
Но вообще-то шахматы попали в это воспоминание совершенно случайно. Я намеревался поведать совсем о другом. Дело в том, что семья Васильевых и их квартира с некоторых пор стали ассоциироваться у меня с праздничными днями, прежде всего с первомайскими (День Победы тогда не праздновался). Класса с шестого праздничным майским утром я обязательно заходил к ним. На столе у Васильевых уже стояли конфеты, сливочное печенье, яблоки и самое интересное угощение — открытая бутылка массандровского портвейна или портвейна «Кокур». По случаю моего прихода наполнялись рюмки гражданам мужского пола — Ариадна Андреевна в этом безобразии не участвовала. Вино имело золотистый оттенок. От нескольких пропущенных внутрь пищевода глотков по телу распространялось приятное тепло, и настроение становилось еще более праздничным. Вместе со мной заходил к Васильевым в праздничное утро и Сева Дравич. Опустошив с помощью Андрея Ивановича бутылку, Сева, я и братья Васильевы отправлялись на прогулку в город. Ехали на автобусе до Белорусского вокзала, а дальше шли пешком по разукрашенной в кроваво-красные полотнища улице Горького. Когда я был маленький, родители брали меня с собой на демонстрацию. На демонстрацию обязаны были ходить все работающие. Вставать приходилось рано, не позже, наверное, чем вставали участники дореволюционных маевок: тем нужно было застать врасплох полицию, а демонстрантам сталинского времени — ни в коем случае не опоздать к месту построения праздничной колонны, иначе неизбежны были разного рода неприятности. Те, кому негде было оставить детей (детсады и школы в праздник, разумеется, не работали), тащили их с собой в красно-кумачовые колонны. Внешне все это выглядело довольно бравурно: играли, не утихая, баяны и гармони, громко пелись патриотические песни, вот только спать хотелось, и, наверное, не только мне. Колонны двигались по Москве медленно, каждая по заранее намеченному маршруту, и в конце концов входили на Красную площадь, где на мавзолее-надгробии вождя умершего стояли, попирая его прах подошвами, вожди живые, нынешние. А в центре этой весьма неживописной группы стоял самый низкорослый из них и самый кровожадный (как я понял много позже). По всему пространству площади над колоннами демонстрантов то и дело прокатывалось из конца в конец (от Исторического музея до храма Василия Блаженного) восторженно-ликующее приветствие главному вождю:
— Великому Сталину сла-а-а-ва!