Страница 97 из 101
За такую формулировку отец, правда, сделал мне однажды внушение, объяснив, что «великий вождь» звучит немыслимым перебором, потому что если у «всех народов» и может быть общий вождь, то только один. А эпитет «великий» предполагает существование других, не великих вождей, каковых на самом деле не существует. Но в душе я с ним не согласился. Несмотря на возраст, я в полной мере предавался тогда массовому психозу, выражавшемуся в безумной любви окружающих к «великому вождю». Психозу, которому, как я позже узнал, подвержено было абсолютное большинство моих взрослых сограждан.
В день смерти Сталина, вернее, в тот день, который определен был его «преданными» соратниками как день смерти, я проснулся на час раньше обычного — мое детское подсознание поражено было, видимо, неподдельной тревогой. Ведь неоднократно прослушанные накануне вечером по радио бюллетени о состоянии пошатнувшегося здоровья «великого вождя» уже не оставляли надежд на его выздоровление. Проснувшись в то утро, кажется, это было 5 марта, я приподнял голову с подушки. Мама хлопотала у керосинки. Радио было включено, звучала скорбная музыка.
— Ну, как Сталин? — спросил я взволнованно.
— Умер, умер, — подчеркнуто буднично ответила моя аполитичная мать, не повернув ко мне головы.
В школу я бежал совершенно потрясенный и потерянный. Каково же было мое удивление, когда оказалось, что занятия проводятся, как обычно, — видимо, команда о трауре еще не успела пройти по инстанциям. Вера Владимировна совершала с ученика-ми обычный экскурс в историю России. А во время перемены ребята как ни в чем не бывало играли в фантики на широком подоконнике в коридоре. Была такая игра. Фантики от конфет расправлялись, разглаживались и складывались в четырехугольнички размером с почтовую марку. Такой четырехугольничек клали на ладонь, а пальцами в это время нужно было ударить о край подоконника — и фантик летел вперед. Если удавалось накрыть лежащий на подоконнике чужой фантик, он становился твоим. Побеждал тот, кто выиграл больше фантиков противника.
«Как они могут заниматься подобной ерундой в такой день! Неужели они не понимают, какое горе обрушилось на всех нас?» — недоумевал я про себя.
А одноклассники, увлеченные игрой, действительно ничего такого не чувствовали. И особенно обидным было равнодушие к случившемуся моих друзей, соседей по двору: они вели себя как обычно и ничуть не выглядели расстроенными…
Но тут мы немного отклонились в сторону. Что же касается Веры Владимировны, то она, следует заметить, не отличалась особенной красотой. Лицо и фигура ее были самые обыкновенные. Во всяком случае, рассуждать о ее внешних данных никому из одноклассников в голову не приходило. И одевалась она всегда подчеркнуто строго. На ней всегда был один и тот же коричневый костюм: пиджак и юбка. Скорее всего, она оказалась здесь вскоре после окончания педагогического института. Несмотря на это, держалась вполне уверенно, и нравы мужской школы в тупик ее не ставили. Однажды во время большой перемены, стоя у стола и записывая что-то в классный журнал в окружении учеников, она вдруг резко повернулась и в результате этого движения защемила голенями дрожащую Валаину руку с зеркальцем. На миг наступила напряженная тишина. Но ВВС, вполне сохранив самообладание, угрожающе отчеканила малолетнему извращенцу:
— В следующий раз буду бить по рукам!
Никто из стоящих вокруг никак не прореагировал на произошедшее, будто ничего и не было. Теперь можно только догадываться, чего стоило молоденькой учительнице это внешнее спокойствие!
Но все-таки в глазах подростковой общественности ей было далеко до Виктора Николаевича, потому что она была женщина…
А его возвращение после болезни всеми было воспринято с воодушевлением. На первом же уроке он, в обычной своей манере, еще с порога сообщил:
— Сенаторов-то Николай (Колька Сенаторов учился в параллельном классе «В») свечку, оказывается, ставил Николаю Угоднику, чтобы я в школу больше не вернулся. Но вот, видите, я все же с помощью Божьей поправился! — При этом он вынул свой белоснежный платок и громко высморкался.