Страница 96 из 101
Виктор Николаевич и Вера Владимировна
Виктор Николаевич, несмотря на свой авторитет, директором, как уже было замечено, не был. Школой руководила Полина Васильевна Зломанова, рыхлая, немолодая женщина. Иногда она встречалась нам на Ивановской улице, потому что жила недалеко от нас. С ней в моей памяти связан такой случай. Тогда только что заработал школьный радиоузел: каждый день по радио зачитывались какие-нибудь школьные новости. Например, объявлялись победители в зимнем кроссе на приз «Пионерской правды» или «Московского комсомольца». В школе было много хороших лыжников, и они часто занимали призовые места в городских соревнованиях. Может быть, сказывалась близость Тимирязевского леса, где можно было каждый день тренироваться и кататься просто так, для своего удовольствия.
Но в тот день передача была не о лыжниках. На большой перемене Полина Васильевна сама вышла в эфир вместе со Славкой Брызгаловым. На весь коридор раздавался ее суровый голос (радио, конечно, было включено на полную мощность): «А сейчас ученик 5-го «А» Вячеслав Брызгалов расскажет, как он сорвал урок истории». Дальше она передала микрофон провинившемуся, и все услышали:
— Говори!
Но Славка совершенно не собирался говорить, о чем и не преминул сообщить по радио.
— Не буду! — разнеслось по коридору.
И все обалдели от Славкиной смелости.
— Говори! — настаивала Полина Васильевна.
— Не буду! — не сдавался Славка.
— Говори!
— Не буду!..
Наконец, микрофон был отключен, и в коридорах школы воцарилась напряженная тишина, длившаяся, наверное, около минуты. Что там у них происходило в радиорубке, даже страшно было себе представить. Но когда трансляция была восстановлена, Славки больше не было в эфире. Отчеканивая каждое слово и шумно дыша в микрофон, Полина Васильевна торжественно объявила:
— Ученик Брызгалов из школы исключен!
На самом деле никакого исключения из школы не было. Полина Васильевна на следующий день, наверное, передумала. Во всяком случае, мы продолжали встречать Брызгалова в школе и всегда очень уважительно с ним здоровались.
А с Виктором Николаевичем мы познакомились поближе, когда доросли до занятий по математике. Первый же урок геометрии он начал с такого, весьма неожиданного для нас заявления:
— Уважаемые, попрошу открыть задачники и зачеркнуть ручкой букву «Е» на всех страницах, где она встречается.
И еще он объявил, что отныне употребление этой буквы на уроках математики категорически запрещено. Виктор Николаевич знал по опыту, что без этой меры довольно скоро найдутся умники, которые при ответах у доски начнут присваивать треугольникам буквенные обозначения «ЕБА», «ЕББ» и т. п., вызывая смешки и хохот в классе, а сами будут сохранять при этом вполне невинную мину…
Математик был немолод. Волосы были тронуты сединой, на затылке красовалась обширная лысина. На уроке он всегда представал перед нами в белоснежной рубашке и в галстуке, под расстегнутым во время урока пиджаком виднелась жилетка. Жилетка в те годы была большой редкостью. Из жилетного кармашка во время урока то и дело картинно извлекались часы на длинном шнурке — Виктор Николаевич проверял, сколько еще минут остается в его распоряжении. С жилеткой же было связано его излюбленное выражение: «Оторвали, оторвали от жилетки рукава» — так он с удовлетворением приговаривал, продемонстрировав решение какой-нибудь сложной задачи или уравнения.
Объяснения его всегда были четкими и внятными, голос уверенным и громким. Иногда, впрочем, он не укладывался в академический час и заканчивал урок уже во время перемены. Однажды Юрка Мазуркевич, посчитав прозвеневший звонок незыблемым доказательством окончания урока, громко спросил соседа, пойдет ли тот после школы гонять голубей. Виктор Николаевич, дописав на доске задание на дом, резко обернулся и запустил в сторону нарушителя мелом. Мел, сопровождаемый брошенным вдогонку словом «сволочи», с силой врезался в стену сантиметрах в тридцати от головы перетрусившего переростка. Мазуркевич втянул голову в плечи, сидел молча, не шевелясь, пока урок не был окончательно завершен…
Виктор Николаевич картинно сморкался. Видимо, для демонстрации своим полудиким слушателям достижений цивилизации, он вытаскивал из кармана брюк всегда чистый и аккуратно сложенный носовой платок, церемонно расправлял его во всю ширину и затем прикладывал к носу, издавая трубный звук. Ни у меня, ни у моих одноклассников носовых платков в карманах, конечно, никогда не было. А у некоторых карманы были предусмотрительно зашиты матерями по требованию классного руководителя, чтобы не держал в них руки и не таскал в школу, чего не положено.
Однажды Виктор Николаевич заболел и довольно долго отсутствовал. Его заменяла математичка Клара Иосифовна, она тоже очень понятно все объясняла, но на ее уроках не чувствовалось того творческого накала, который мог сообщать только он.
Все же это была еще вполне приличная замена. А вот по физике учителя почему-то менялись беспрестанно. И все были какие-то нудные и невыразительные. Хотя, впрочем, один запомнился нам очень надолго. Его прозвали «Тиха». Так он кричал, напирая на букву «а», чтобы восстановить в классе тишину, почему-либо нарушенную ропотом или хихиканьем учеников. Пытаясь объяснить нам, что такое инерция, он поставил вынутую из гнезда парты чернильницу на учительский стол и подсунул под нее листок бумаги. Бедолага намеревался резким движением выдернуть бумагу из-под чернильницы, которая должна была при этом остаться неподвижной. Но на деле получилось иначе: чернильница опрокинулась под восторженный гогот класса, и чернила растеклись по столу. А физик, судорожно вытирая чернила подвернувшейся под руку тряпкой, кричал в разбушевавшийся класс: «Тиха, тиха!» Только это и осталось в памяти от его уроков…
Вообще, в мальчишеской вольнице, кроме Виктора Николаевича, был только один человек, которого тоже уважали и боялись одновременно: Вера Владимировна Сливина, ВВС, как окрестили ее наши предшественники. ВВС — звучало уважительно, хотя бы потому, что совпадало с аббревиатурой очень известного футбольного и хоккейного клуба, опекаемого, как всем было известно, сыном «великого вождя всех народов».