Страница 95 из 101
Я опешил от неожиданности. На перемене меня окружили друзья и сочувствующие. Прокопович был единодушно осужден за вероломный выстрел, а о его словесной выходке никто даже не стал вспоминать. Всем было и так ясно: гадость есть гадость. Если кто-то испортил воздух, нужно просто проветрить помещение, а не устраивать коллективное обсуждение пакостника.
И только Жорка Стремницкий попытался осудить юдофобскую реплику Прокоповича. Но вышло это у него не очень удачно.
— А сам-то он кто? — как всегда, слегка заикаясь, изрек Жорка.
И особым образом произнес фамилию моего обидчика, отделив выразительной паузой последний слог:
— Прокопо-вич! — При этом он многозначительно поднял вверх указательный палец левой руки (он был левша).
Ребята встретили его выступление удивленными взглядами и ничего не ответили. Но много позже я вспомнил Жоркину эскападу и нашел его вопрос интересным. Нос у Прокоповича действительно, как я помнил, был слегка крючковатый. А может быть, Прокопович действительно был евреем (или полукровкой) и, опасаясь расправы со стороны моих друзей, избрал столь неординарный способ самозащиты?
Мне потом встречались в жизни евреи-антисемиты — антисемитизмом они пытались отвлечь внимание от своего собственного происхождения, представлявшегося им ущербным.
Жорка вообще был довольно оригинальным типом. Он вроде бы входил в нашу компанию, живя с нами в одном дворе, и в то же время сохранял полную независимость. Классе в 5-м, в ответ на критику в стенгазете, он вдруг решил выпускать собственный рукописный листок под названием «Жучки-паучки». Первый выпуск из двух развернутых тетрадных листов, неаккуратно склеенных между собой, он во время большой перемены укрепил кнопками рядом с классной доской. Конечно, этот первый выпуск оказался и последним.
Что же касается запомнившихся мне с детства проявлений антисемитизма, то следующим выразителем этой славной российской тенденции оказался, в отличие от Прокоповича, вполне русский вьюноша, белобрысый и придурковатый Вовка Шурпин. Сын художника, заработавшего себе недавно Сталинскую премию розовато-слащавой картинкой, в которой на фоне безжизненного однотонного колхозного поля, освещенного рассветными лучами, изображен был, конечно, он, всеми любимый и прославляемый вождь мирового пролетариата.
Вовка являлся, когда ему заблагорассудится, в пионерлагерь художественного фонда, куда каждое лето с некоторых пор родители стали отправлять меня. Шурпин по возрасту уже не мог получить путевку в лагерь, но здесь же, в поселке Каттуары (так, кажется, называлось это дачное место), жила их семья. Войдя на территорию лагеря, Шурпин не мог отказать себе в удовольствии ошарашить отдельных юных пионеров таким приветствием:
— Эй вы, еврейчики, как дела?
А еврейских детей среди обитателей пионерского лагеря было немало. Мишку Когана, который был со мной в одном отряде, Шурпин приветствовал персонально (откуда он его знал?):
— А, Коган? Все на скрипочке играешь?
Черноволосый, всегда замкнутый Мишка на самом деле играл на скрипке, учился в музыкальной школе.
Но Шурпин бесчинствовал летом в Каттуарах, среди детей. А зимой, точнее в феврале 1953-го, дело обстояло более серьезно. Отец как-то вечером при возвращении вместе со мной домой от тетки Фени вдруг заметил на двери квартиры большой, мелом начертанный крест. Он сразу помрачнел, потому что такими крестами в его детстве метили дома евреев в киевской слободке перед погромами.
В Москве никаких погромов тогда не случилось, и я вскоре забыл об этом. Однако со временем я узнал, что громким делом врачей зимой 1953 года великий вождь и генералиссимус действительно намеревался спровоцировать погромы, а затем и насильственное переселение всех «космополитов» в еврейский национальный округ с центром в Биробиджане. Да тут, к счастью для всего многострадального населения Советского Союза, сам неожиданно отдал концы. И как одно из подтверждений дьявольского сталинского плана вдруг вспомнился мне через много лет тот крест на дверях квартиры, смутивший когда-то отца…
Но, несмотря на то что все описанные случаи юдофобства вызывали у меня подспудное ощущение изгойства, нормальное для любого носителя иудейской крови, в душе я всегда считал себя русским. Не потому, что признание себя евреем сулило разного рода проблемы и неприятности. Дело было в другом. С младенчества даны мне были русский язык, русская культура — по-еврейски я не знал ни слова, не наблюдал ни одного еврейского обычая. Да и свою куцую, как у любого советского гражданина, родословную я мог возвести до пятого колена лишь по материнской линии (правда, позднее обнаружил, что девичья фамилия матери весьма распространена в России, встречается в «Истории» Соловьева не однажды — впервые со времени освоения Сибири).
Почему именно такой осознавал я свою национальную принадлежность? Наверное, потому, что отец был сторонником ассимиляции. Мама была его третьей женой, но и две предыдущие тоже были русские.